Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Часть вторая 4 страница




IV

Эволюция положения женщины не была непрерывной. Великие завоевания поставили под вопрос саму цивилизацию. Даже римское право испытывает влияние новой идеологии — христианства; а в последующие века варвары добиваются торжества своих законов. Полностью изменяется экономическая, социальная и политическая ситуация, что отражается и на положении женщины.

Христианская идеология немало способствовала угнетению женщины. Наверное, в Евангелии есть дух милосердия, который распространяется на женщин, так же как и на прокаженных; именно мелкий люд, рабы и женщины наиболее страстно вверяют

1 «Пет, не больно» {лат.}.

2 Рим, как и Греция, официально допускает проституцию. Существовало два класса куртизанок: одни содержались в борделях, другие, bonae meretrices (добрые распутницы), свободно занимались своим ремеслом; им не разрешалось одеваться как матронам; они имели определенное влияние в вопросах моды, привычек и искусства, но никогда не занимали такого высокого положения, как афинские гетеры.

себя новому закону. В самый ранний период христианства женщины, если они подчинялись Церкви, пользовались относительным уважением; они являли примеры мученичества вместе с мужчинами; между тем участвовать в культе они могли лишь на второстепенных ролях; «дьяконессам» разрешалось выполнять только светские обязанности: ухаживать за больными, помогать бедным. И если считается, что брак — это институт, требующий взаимной верности, то само собой разумеется, что жена должна всецело подчиняться мужу; через святого апостола Павла утверждается еврейская, яро антифеминистская, традиция. Апостол Павел предписывает женщинам скромность и сдержанность; на основе Ветхого и Нового завета он формулирует принцип подчинения женщины мужчине. «Ибо не муж от жены, но жена от мужа, и не муж создан для жены, но жена для мужа». И в другом месте: «Но как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем». В религии, проклинающей плоть, женщина представлена самым страшным искушением дьявола. Тертуллиан пишет: «Женщина, ты — врата дьявола. Ты смогла убедить того, против которого дьявол не осмеливался выступить в открытую. Это из–за тебя Сыну Божьему пришлось умереть; тебе следовало бы всегда ходить в трауре и в лохмотьях». Святой Амвросий: «Ева склонила Адама ко греху, а не Адам Еву. И справедливо, чтобы женщина имела господином того, кто был склонен ею ко греху». И святой Иоанн Златоуст: «Среди всех диких зверей не найти никого, кто был бы вреднее женщины». Когда в IV веке складывается каноническое право, брак представляется уступкой человеческим слабостям и считается несовместимым с христианским совершенством. «Возьмем в руки топор и уничтожим на корню бесплодное дерево брака», — пишет святой Иероним. А со времен Григория VI, когда священникам было предписано безбрачие, опасный характер женщины стал подчеркиваться еще строже — все Отцы Церкви говорят о ее низости. Святой Фома Аквинский будет верен этой традиции, заявляя, что женщина — это всего лишь «случайное», незавершенное существо, нечто вроде неудавшегося мужчины, «Мужчина возвышается над женщиной, как Христос возвышается над мужчиной, — пишет он. — Женщина неизменно должна жить под властью мужчины и не иметь на своего главу никакого влияния». Поэтому единственный вид брака, который признает каноническое право, — это брак с приданым, обрекающий женщину на бесправие и бессилие. Ей не только запрещено занимать мужские должности, но даже не разрешается обращаться к правосудию и свидетельство ее не учитывается. В смягченном виде влияние Отцов Церкви распространяется и на императоров; законодательство Юстиниана с почтением относится к женщине как к супруге и матери, но полностью подчиняет ее этим функциям; причина ее бесправия не в том, что она женщина, а в ее положении внутри семьи. Развод запрещается, а брак должен заключаться публично; мать имеет над детьми такую же



власть, как и отец, и такие же права на их наследство; если муж умирает, она становится их законной опекуншей. В сенатское постановление Веллея вносятся изменения: отныне она может вступаться за третьих лиц, но не может заключать контракты от имени мужа; приданое ее становится неотчуждаемым — оно считается достоянием детей, и ей запрещается им распоряжаться.



На территориях, занятых варварами, на эти законы накладываются германские традиции. У германцев были особые нравы. Вождей они знали только во время войны; в мирное время семья представляла собой автономное общество; похоже, она была чем–то средним между кланами с материнской филиацией и патриархальным родом; брат матери имел такую же власть, как отец, и оба они сохраняли влияние на свою племянницу и дочь, равное влиянию мужа. В обществе, где любое право обеспечивалось грубой силой, женщина была фактически абсолютно бессильна, но за ней признавались права, гарантией которых была ее зависимость от двух различных домашних властей; порабощенная, она все'же пользовалась уважением; муж покупал ее — но сумма сделки составляла наследство, становившееся ее собственностью; кроме того, отец давал за ней приданое; она получала долю в отцовском наследстве, а в случае убийства родителей — долю компенсации, выплачиваемой убийцей. Семья была моногамной, измена строго каралась, брак почитался. Женщина всегда оставалась под опекой, но жила в тесном сотрудничестве с мужем. «В мире и на войне она разделяет его судьбу, вместе с ним живет, вместе с ним умирает», — пишет Тацит. Во время битв она приносила воинам еду и вдохновляла их своим присутствием. Если она оставалась вдовой, могущество покойного супруга частично передавалось ей. Бесправие, коренившееся в ее физической слабости, не считалось выражением морального несовершенства. Женщины были жрицами, пророчицами, а это наводит на мысль, что они были лучше образованны, чем мужчины. Позже в наследуемом имуществе среди предметов, по праву предназначавшихся женщинам, встречались драгоценности и книги.

Именно эта традиция получает развитие в средние века. Женщина находится в абсолютной зависимости от отца и мужа: во времена Хлодвига над ней всю жизнь тяготел mundiuml, но франки отказались от германского целомудрия; при Меровингах и Каролингах процветает полигамия; женщину выдают замуж без ее согласия, муж может развестись с ней, когда вздумается, он властен над ее жизнью и смертью; с ней обращаются как с прислугой. Она находится под защитой законов — не только в качестве собственности мужчины и матери своих детей. Назвать ее проституткой, не представив тому доказательств, — это оскорбление, за которое приходится платить в пятнадцать раз дороже, чем за

1 Обет верности {лат.).

любое оскорбление, нанесенное мужчине [.. похищение замужней женщины приравнивается к убийству свободного мужчины; пожатие руки замужней женщины влечет за собой штраф от пятнадцати до тридцати пяти су; аборты запрещены и караются штрафом в сто су; убийство беременной женщины стоит в четыре раза дороже, чем убийство свободного мужчины; женщина, доказавшая свою способность к материнству, ценится втрое дороже, чем свободный мужчина; но, когда она уже не может рожать, она теряет всякую цену; выйдя замуж за раба, она оказывается вне закона, и родители имеют право ее убить. Как личность она не имеет никаких прав. Впрочем, когда мощь государства возрастает, намечается та же тенденция, что мы наблюдали в Риме: опека над недееспособными, детьми и женщинами перестает быть правом семьи, а становится публичной обязанностью; со времен Карла Великого тяготевший над женщиной mundrom начинает принадлежать королю; сначала он вмешивается только в тех случаях, когда женщина лишается своих кровных опекунов; потом понемногу присваивает себе полномочия семьи; но эта перемена не приводит к эмансипации франкской женщины. Mundium становится для опекуна обязанностью; его долг — покровительствовать своей подопечной, а для последней это покровительство означает все то же рабство, что и раньше.

Когда на исходе бурных событий глубокого средневековья устанавливается феодальный строй, положение женщины представляется очень неопределенным. Феодальное право характеризуется смешением права верховной власти и права собственности, публичных и частных прав. Это объясняет, почему феодальный строй то принижал, то снова возносил женщину. Сначала ей было отказано в каких бы то ни было частных правах из–за ее политического бесправия. В самом деле, вплоть до XI века порядок основывается только на одной силе — владении оружием. Феод, по словам юристов, — это «земля, которую получают при условии несения военной службы»; женщина не может владеть феодальным доменом, потому что неспособна его защищать. Положение ее меняется, когда феоды становятся наследственными и родовыми; как мы видели, в германском праве сохранились некоторые пережитки материнского права: при отсутствии наследников мужского пола наследницей могла стать дочь. В результате и феодализм к XI веку признает передачу наследства по женской линии. В то же время от вассалов по–прежнему требуется несение военной службы, и судьба женщины не улучшается оттого, что она становится наследницей; она нуждается в мужчине–опекуне; роль эту играет муж: он принимает инвеституру, отвечает за феод, имеет право пользования имуществом. Как и в Греции, женщинанаследница — это только промежуточное звено для передачи домена, а не его владелица; но при этом она и не эмансипируется; феод в некотором роде поглощает ее, она становится частью недвижимости. Домен уже не принадлежит семье, как во времена римских родов, — теперь это собственность сюзерена, и женщина тоже принадлежит сюзерену. Он выбирает ей супруга; рожая детей, она дарит их скорее ему, чем мужу: они станут вассалами и будут защищать его владения. Таким образом, она оказывается рабыней домена и хозяина этого домена при посредстве «покровительства» навязанного ей мужа — немного найдется эпох, когда судьба ее была бы тяжелее. Наследница — значит, земля и замок, претенденты спорят из–за такой добычи, а девушке порой нет и двенадцати лет, когда отец или сеньор отдают ее в подарок какому–нибудь барону. Чем больше раз мужчина женится, тем больше у него доменов, а потому множится число разводов; Церковь их лицемерно допускает; поскольку брак между родственниками запрещен до седьмого колена, а родство определяется не только по крови, но и по духовным узам, то есть между крестными, всегда можно найти предлог для расторжения брака. В XI веке мы можем встретить целый ряд женщин, оставленных четырьмя–пятью мужьями. Овдовев, женщина обязана сразу же признать над собой нового хозяина. В «жестах» мы видим, как Карл Великий скопом выдает замуж вдов всех своих баронов, погибших в Испании; у Жирара Вьеннского герцогиня Бургундская сама приходит к королю с просьбой дать ей нового супруга. «Мой муж только что умер, но к чему мне траур?.. Найдите мне могущественного мужа, ибо он нужен мне, чтобы защищать мои земли». В эпосе мы часто встречаем короля или сюзерена, тиранящего девушек и вдов. Тот же эпос показывает, что супруг относился без всякого уважения к полученной в дар жене; он издевался над ней, оскорблял ее, таскал за волосы, бил; Бомануар в «Кутюмах Бовуази» требует только одного — чтобы муж «разумно карал» свою супругу. Эта воинственная цивилизация не может относиться к женщине иначе как с презрением. Рыцарь не интересуется женщинами: его лошадь кажется ему гораздо более ценным сокровищем; в «жестах» девушки всегда сами делают первый шаг навстречу молодым людям; от замужних требуется верность, ни к чему не обязывающая мужа, мужчина не посвящает их в свою жизнь. «Будь проклят рыцарь, который спросит у дамы, когда ему надлежит участвовать в турнире». А у Рено де Монтобана читаем такую тираду: «Идите в свои расписные и позолоченные апартаменты, сидите в тени, пейте, ешьте, вышивайте, красьте шелк, но только не вмешивайтесь в наши дела. Наше дело — сражаться с мечом в руках. Молчать!» Иногда женщина разделяет тяжелую долю мужчин. В молодости она приучается к физическим упражнениям, ездит верхом, участвует в соколиной охоте; она не получает почти никакого образования, и в ней не воспитывают стыдливость: она принимает гостей замка, следит за их трапезами и омовениями, она «обихаживает их, чтобы помочь им уснуть»; замужней женщине случается преследовать хищных зверей, совершать длинные и трудные паломничества; когда муж далеко, сеньорию защищает она. Такие владелицы замков вызывают восхищение, их называют virago1, потому что они ведут себя в точности как мужчины: жадны до наживы, коварны, жестоки, угнетают вассалов. История и легенды донесли до нас воспоминания о многих из них: когда по повелению владелицы замка Оби была построена башня, превосходившая высотой все известные донжоны, она тотчас же приказала отрубить голову архитектору, чтобы сохранить в тайне его секрет; мужа она изгнала из своих владений — он тайно вернулся туда и убил ее. Мейбл, жене Роджера Монтгомери, нравилось пускать по миру дворян своей сеньории — они отомстили, обезглавив ее. Жюльенна, назаконная дочь Генриха I Английского, защищала от него замок Бретей и заманила его в ловушку, за что была жестоко наказана. И все же подобные факты были исключениями. Обычно владелицы замков коротали дни, прядя пряжу, вознося молитвы, поджидая супруга и скучая.

Часто утверждали, что куртуазная любовь, зародившаяся на Средиземноморском Юге, привела к улучшению женской доли. Относительно ее зарождения существует несколько гипотез: по одним, «куртуазность» проистекает из отношений владетельных дам с их молодыми вассалами; другие связывают ее с катарскими ересями и культом Богоматери; третьи выводят мирскую любовь из любви к Богу вообще. Нельзя с уверенностью сказать, существовали ли когда–нибудь на самом деле «куртуазные собрания» («cours d'amour»). Не вызывает сомнений лишь то, что грешнице Еве противопоставляется все выше превозносимая Церковью Мать Спасителя: ее культ приобрел такое значение, что стало возможным сказать, будто в XIII веке Бог сделался женщиной; мистическое учение о женщине развивается, таким образом, в религиозном плане. С другой стороны, праздность дворцовой жизни позволяет благородным дамам окружать себя пышным великолепием учтивости, галантных разговоров, поэзии; просвещенные женщины, такие, как Беатрис Валантинуа, Элеонора Аквитанская и ее дочь Мария Французская, Бланка Наваррская и многие другие, привлекают к себе поэтов и назначают им жалованье. Расцвет культуры, охвативший сначала Юг, а потом и Север, поднимает женщин на новую высоту. Куртуазную любовь часто описывали как любовь платоническую; Кретьен де Труа, видимо, чтобы угодить своей покровительнице, изгоняет адюльтер из своих романов: единственная преступная страсть у него — это любовь Ланселота и Геневры; но на самом деле, поскольку феодальный супруг был опекуном и тираном, женщина искала возлюбленного вне брака; куртуазная любовь была компенсацией варварства официальных отношений. «Любовь в современном смысле слова проявлялась в античности лишь за рамками официального обще-

• Мужественная женщина, воительница, героиня {лат.).

ства, — замечает Энгельс. — Средневековье начинает с того пункта, где остановилась античность в своем стремлении к сексуальной любви, — с адюльтера». И действительно, пока существует институт брака, любовь будет облекаться именно в эту форму.

На самом деле, если куртуазная любовь и смягчает женскую долю, глубоких изменений в ней она не вызывает. К освобождению женщины ведет не идеология, будь то религия или поэзия; некоторые сдвиги в этом направлении в конце феодальной эпохи обусловлены совсем иными причинами. Когда королевская власть утверждается над вассалами как власть верховная, сюзерен утрачивает немалую часть своих прав; в частности, понемногу аннулируется его право выдавать замуж своих вассалок по собственному усмотрению; одновременно феодального опекуна лишают права пользования имуществом подопечной; выгоды, связанные с опекунством, пропадают, а когда феодальная служба сводится к денежному обложению, исчезает и само опекунство; женщина неспособна нести военную службу, но она не хуже мужчины может выполнить денежное обязательство; феод превращается в простое земельное владение, и нет больше никаких оснований отказывать в равенстве обоим полам. В действительности в Германии, Швейцарии и Италии женщины по–прежнему живут под постоянной опекой; Франция же признает, по словам Бомануара, что «девушка стоит мужчины». Германская традиция давала женщине в качестве опекуна защитника — когда она перестает нуждаться в защитнике, она обходится и без опекуна; как представительница своего пола она уже не считается бесправной. Незамужней или вдове предоставлены те же права, что и мужчине; собственность дает ей всю полноту власти; владея феодом, она им правит, то есть вершит правосудие, подписывает договоры, издает законы. Бывает, что она даже обращается к военному делу, командует войсками, принимает участие в битвах; женщины–солдаты существовали и до Жанны д'Арк, и Орлеанская дева хоть и вызывает удивление, но не шокирует, Однако женской независимости препятствует столько факторов, что все вместе их никогда не уничтожить: физическая слабость уже не в счет, но в случае, если женщина замужем, ее подчинение по–прежнему выгодно обществу. Поэтому муж остается всемогущим и после исчезновения феодального строя. Утверждается парадокс, сохранившийся и по сей день: общество охотнее всего принимает в свои ряды ту женщину, у которой меньше всего преимуществ. При гражданском феодализме брак выглядит точно так же, как и во времена военного феодализма; муж по–прежнему остается опекуном своей жены. Когда появляется буржуазия, она соблюдает те же законы. Обычное право, как и право феодальное, допускает эмансипацию женщины только вне брака; девушка и вдова имеют те же права, что и мужчина; но, выходя замуж, женщина попадает под опеку, «попечение» мужа; он может ее избить, следит за ее поведением, связями, перепиской и распоряжается ее состоянием не в силу контракта, а исходя из самого факта брака. «Едва заключается брак, — говорит Бомануар, — имущество обоих делается общим в силу самого их супружества, а попечение об оном вверяется мужу». Дело в том, что и у дворян, и у буржуазии интересы собственности требуют, чтобы ею распоряжался один хозяин. Жену подчиняют мужу не потому, что в принципе считают ее неправоспособной, — когда никаких противопоказаний не возникает, за женщиной признают всю полноту прав. От феодализма до наших дней замужнюю женщину без колебаний приносят в жертву частной собственности. Важно отметить, что порабощение это тем полнее, чем значительнее размеры имущества, находящегося в распоряжении мужа; особенно отчетливо зависимость женщины всегда проявлялась у имущих классов; патриархальная семья и поныне сохраняется у богатых землевладельцев; чем более социально и экономически могущественным чувствует себя человек, тем с большим правом он претендует на роль pater familias, И наоборот, общая нищета превращает супружескую связь в связь, основанную на взаимности. Женщину освободил не феодализм и не Церковь. Скорее, переход от патриархальной к подлинно супружеской семье начинается с крепостничества. Крепостной и его супруга ничем не владели, они лишь имели в общем пользовании дом, мебель, орудия труда — у мужчины не было никаких оснований стремиться подчинить себе жену, не имеющую никакого имущества; зато объединявшие их общий труд и общий интерес поднимали супругу до уровня подруги. Когда отменяется крепостное право, бедность сохраняется; супругов, живущих на равных, можно встретить в маленьких сельских общинах или у ремесленников; жена — это не вещь и не прислуга, такую роскошь может позволить себе только богатый человек; бедный же чувствует, что связь между ним и его половиной обоюдна; в свободном труде женщина завоевывает себе реальную самостоятельность, ибо обретает определенную экономическую и социальную роль. Средневековые фарсы и фаблио отражают среду ремесленников, мелких торговцев и крестьян, где превосходство мужа над женой проявляется лишь в том, что он может ее побить, — однако она противопоставляет силе хитрость, и равенство между супругами восстанавливается. Тогда как богатая женщина покорностью расплачивается за свою праздность.

В средние века женщина еще сохраняла некоторые привилегии: в деревнях она принимала участие в собраниях жителей, участвовала в первичных собраниях по выборам депутатов в Генеральные штаты; муж мог единолично распоряжаться только движимым имуществом — для отчуждения недвижимости необходимо было согласие жены. Только в XVI веке были систематизированы законы, сохранявшиеся на протяжении всего старого режима; в эту эпоху окончательно исчезают феодальные нравы, и ничто уже не защищает женщин от стремления мужчин приковать их к домашнему очагу. Здесь чувствуется влияние римского права, столь пренебрежительного по отношению к женщине; как и во времена римлян, яростные диатрибы, критические суждения против глупости и немощности женского пола, представляют собой не основание для такого кодекса, но попытку его оправдания; мужчины лишь задним числом могут объяснить, почему они поступают так, как им удобнее. «Среди имеющихся у женщин дурных свойств, —читаем мы в «Грезах фруктового сада», — девять дурных свойств, по моему мнению, причитаются им по праву. Во–первых, женщина по природе своей причиняет себе вред… Во–вторых, женщина по природе своей весьма скупа… В–третьих, хотения их весьма внезапны… В–четвертых, сами чаяния их устремлены к дурному… В–пятых, они притворщицы… Опять же женщины известны своим вероломством, и, согласно гражданскому праву, женщина не может быть признана свидетелем при составлении завещания… Опять же женщина всегда делает обратное тому, что ей наказано сделать… Опять же женщины охотно всем рассказывают и пересказывают свои же собственные брань и стыд. Опять же они лукавы и хитры, Монсеньор Блаженный Августин говорил, что «женщина — это животное, не имеющее ни двора, ни хлева»; она мстительна, к стыду своего мужа, в ней вскармливается зло и начинаются все ссоры и все разногласия, от нее пролегает путь–дорога ко всяческому беззаконию». Подобные тексты встречаются в эту эпоху в изобилии. Приведенный выше интересен тем, что каждое обвинение предназначено для оправдания одного из направленных против женщин пунктов законодательства и зависимого положения женщин. Разумеется, все «мужские должности» для них закрыты, снова обретают силу Веллеевы рекомендации сенату, лишающие их всякой гражданской правоспособности; право первородства и преимущественное право мужчины отодвигают женщину на второй план при получении отцовского наследства. Пока девушка не замужем, она остается под опекой отца, и если он не выдает ее замуж, то, как правило, заточает в монастырь. Матери–одиночке разрешено установление отцовства, но оно дает право только на покрытие расходов на медицинскую помощь при родах и на алименты на ребенка; выйдя замуж, женщина оказывается во власти мужа: он выбирает место жительства, управляет хозяйственными делами, разводится с женой в случае измены, заточает ее в монастырь или, позже, добывает королевский указ о взятии под стражу, чтобы отправить ее в Бастилию; ни один акт не действителен без его утверждения; все, что вносит жена в общее имущество супругов, уподобляется приданому в римском смысле слова; но поскольку брак нерасторжим, имущество может перейти в распоряжение жены лишь после смерти мужа; отсюда поговорка; «Uxor non est proprie socia sed speratur fore»1. Поскольку

«Супруга не является в собственном смысле слова союзницей, но может надеяться стать ею» {лат.}.

она не распоряжается своим капиталом, даже если сохраняет на него права, она за него и не отвечает; деятельность ее не становится содержательнее — она не имеет конкретного «подступа» к миру. Даже дети ее, как во времена «Эвменид», считаются принадлежащими прежде всего отцу, а уж потом ей: она «дарит» их супругу, авторитет которого несравненно выше и который является истинным хозяином своего потомства; этот аргумент даже использовал Наполеон, заявив, что, подобно тому как грушевое дерево принадлежит владельцу груш, женщина есть собственность мужчины, коему она приносит детей. Таким статус французской женщины оставался на протяжении всего старого режима; понемногу Веллеевы рекомендации будут изгоняться из юриспруденции, но только кодекс Наполеона уничтожит их окончательно. За долги супруги и ее поведение отвечает муж, только ему она должна давать отчет; она практически никак не связана напрямую с общественными властями, нет у нее и автономных связей с людьми, посторонними семье. В труде и материнстве она не столько сообщница, сколько прислуга: вещи, ценности, дети принадлежат не ей, а семье, то есть мужчине, который ее возглавляет. Не больше свободы предоставлено ей и в других странах — напротив, в некоторых из них сохранилась опека, во всех — права замужней женщины ничтожны, а нравы суровы. Все европейские законодательства были составлены на основе канонического, римского и германского права — и ни одно из них не благоприятствовало женщине, во всех странах утвердились частная собственность и семья, и женщина подчинялась требованиям этих институтов.

Во всех странах одно из следствий порабощения «честной женщины» семьей — это наличие проституции. Лицемерно поставленные вне общества, проститутки играют в нем чрезвычайно важную роль. Христианство клеймит их позором, но принимает как необходимое зло. «Уничтожьте проституток, — говорил Блаженный Августин, — и общество погрязнет в распутстве». А позже святой Фома Аквинский — или по крайней мере тот теолог, что подписал его именем IV книгу «De regimine principium» («правлении властителей»), — заявляет: «Отнимите у общества публичных женщин, и разврат заполнит его всяческими беспорядками. Проститутки в городе подобны отхожему месту во дворце; уничтожьте отхожее место, и дворец станет местом грязным и смрадным». В период глубокого средневековья в нравах царила такая свобода, что в девицах легкого поведения почти не было надобности; но когда сложилась буржуазная семья и стала строго соблюдаться моногамия, мужчине пришлось искать увеселений вне семейного очага.

Напрасно капитулярий Карла Великого со всей возможной строгостью запретил проституцию, напрасно Людовик Святой приказал в 1254 году изгнать проституток, а в 12 6 9–м — разрушить злачные места: в Дамьетте, как говорит Жуанвилль, палатки проституток прилегали к палатке короля. Усилия Карла IX во

Франции и Марии–Терезии в Австрии, как покажет позже XVIII век, в равной мере оказались тщетными. Организация общества делала проституцию необходимой. «Проститутки, — высокопарно заявит Шопенгауэр, — это жертва человечества на алтарь моногамии». А специалист по истории европейской морали Лекки формулирует ту же самую мысль следующим образом; «Будучи высшим проявлением греха, они наиболее рьяно оберегают добродетель». Их положение часто справедливо сравнивали с положением евреев, с которыми у них часто находили много общего 1: ростовщичество и спекуляция запрещены Церковью так же, как и любое сношение вне супружества; но общество не может обойтись ни без спекулянтов, ни без свободной любви, и эти функции возлагаются на проклятые касты: их размещают в гетто и в специально отведенных кварталах. В Париже женщины «малого круга» работали в «норах», приходили туда утром, уходили вечером, после сигнала к тушению огней; они жили на определенных улицах, откуда не имели права отлучаться, в большинстве других городов дома терпимости располагались за пределами городских стен. Как и евреи, они были обязаны носить на одежде отличительные знаки; во Франции это был, как правило, шнурок определенного цвета, который полагалось носить на плече; часто им запрещалось надевать шелк, меха и украшения честных женщин. Они на законном основании были заклеймены позором и абсолютно беспомощны перед лицом полиции и магистратуры, хватало жалобы кого–нибудь из соседей, чтобы их выгнали из дому. Большинство из них жили тяжело и бедно. Некоторых забирали в публичные дома. Французский путешественник Антуан де Лален оставил описание одного такого испанского заведения, находившегося в Валенсии в конце XV века. Место это, говорит он, «размером с небольшой город, со всех сторон обнесено стеной с единственными вратами. А перед вратами установлена виселица для преступников, кои могут оказаться внутри; у дверей стоит человек, который отбирает палки у желающих войти внутрь и предлагает им, коли будет на то их воля и коли у них есть деньги, оставить их покамест у него, с тем чтобы забрать на возвратном пути в целости и сохранности; а коли случится так, что деньги у них есть, но оставить их ему они не пожелают и будут ограблены ночью, так за то привратник в ответе не будет. В месте сем есть четыре улицы, а в них — множество маленьких домиков, и в каждом из них — весьма полногрудые девицы, одетые в бархат и атлас. Таких девиц там двести или триста; а домишки их увешаны и разукрашены добротным бельем. Установленная такса в их деньгах составляет четыре денье, что для нас равняется одному

1 Те женщины, что приходили в Систерон через ворота Пепэн, должны были, как евреи, уплатить пошлину в пять су в пользу монахинь ордена Святой Клары (Баюто).

 

грошу. Имеются там таверны и кабаре. Днем из–за жары место сие не разглядеть так хорошо, как ночью или вечером, когда все девицы сидят у своих дверей, а над ними горят красивые висячие фонари, чтобы удобнее было их рассматривать. Городу полагается два лекаря, кои состоят на жалованье и должны всякую неделю посещать девиц на случай, если занемогут они какой пристойной болезнью либо какой другой, тайной, дабы удалить их из сего места. Ежели в городе обнаруживается больная, городские власти обязываются взять ее на свое обеспечение, а пришлых же выпроваживают на все четыре стороны»1. Впрочем, автор дивится столь хорошо организованному порядку. Многие проститутки оставались свободными; иные недурно зарабатывали. Как и во времена гетер, служение любви открывало для женского индивидуализма больше возможностей, чем жизнь «честной женщины», Особое положение во Франции занимает незамужняя женщина; юридическая независимость, которой она располагает, самым резким образом контрастирует с порабощением супруги. Незамужняя женщина — это существо необычное; а потому нравы стремятся отнять у нее все то, что предоставлено законами; у нее есть все гражданские права — но права эти абстрактны и пусты; у нее нет ни экономической самостоятельности, ни социального достоинства; обычно старая дева прячется в тени отцовской семьи или обретает общество себе подобных в лоне монастыря — а там едва ли ей доведется узнать другие формы свободы, кроме непослушания и греха, точно так же как римлянки периода упадка освобождались только через порок. Негативность остается уделом женщины, до тех пор пока негативно ее освобождение.


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.007 сек.)Пожаловаться на материал