Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






СТОЛ СКУДЕЕТ




17 августа.

Мы в "Савое". Петушок ушел на встречу со своим адвокатом. Бедный мальчик, он выглядит ужасно плохо. Чувствует позор от того, что его надул этот Фекклз. Но откуда ему было знать?

На самом деле это была моя ошибка. Следовало бы все это предвидеть.

Мне и самой паршиво. В Лондоне страшная жара, гораздо жарче, чем было в Италии. Я хочу уехать и жить в Барли‑Грандж. Нет, не надо; вернуться туда, где мы были, вот чего я хочу. Г. осталось пугающе немного. К. полно; только его и хочешь много.

Качество порошка вызывает у меня сомнение. Эффект уже не тот, что был раньше. Сперва все приходило так быстро. Больше не приходит.

Он делает ваш ум очень полным; обнажает подробности, но не заставляет вас думать, говорить и поступать с замечательным осознанием скорости. Я думаю, что мы переутомились, вот в чем дело.

Положим, я намекну Петушку, что нам следует дать отбой на неделю, восстановить физические силы и потом начать все заново.

С таким же успехом я могу телефонировать Гретель и разжиться большим запасом. Если мы собрались жить в Барли‑Грандж, то должны запастись кокаином основательно. Там‑то уже не будет никакой возможности его раздобыть; и, кроме того, нужно быть осмотрительными...

Август, будь он неладен! Гретель, конечно, нет в городе ‑ она в Швейцарии, сказал дворецкий. А когда вернется, им неизвестно. Знать бы, когда собирается Парламент...

Петушок вернулся к ланчу с весьма вытянутым лицом. Мистер Вольф отчитал его как следует из‑за денег. Что же, он совершенно прав. Мы прожигали жизнь.

Петушок хотел выйти со мной и купить мне украшения, чтобы возместить украденное; но я ему не позволила, ничего, кроме часиков и обручального кольца.

Из‑за этого я испытываю жуткое ощущение. Потерять свое обручальное кольцо ‑ дурная примета. Новое мне кажется совсем чужим.

Мы долго обсуждали отсутствие Гретель. Попробовали в одном, потом в другом месте, но там нам ничего не дали. Я пожалела, что Коки не показал им свой диплом.

Газеты отвратительны. Что за дурацкая, в самом деле, пора. В какую не загляни, везде что‑нибудь про кокаин. Этот старый дурак, Платт, вступил на тропу войны. Он хочет "возбудить в общественном мнении чувство страшной опасности, которая угрожает мужскому и женскому населению Англии".

Одна из газет полностью поместила его доклад. В нем он утверждает, что это ‑ замысел немцев расквитаться с нами.

Разумеется, я всего лишь женщина и все такое; но даже мне это забавно слышать.

Мы ходили попить чаю с Мэйбел Блэк. Все говорили про наркотики. Кажется их всем не хватает; однако Лорд Лэндсенд только что возвратился из Германии и говорит, что там их купить совсем легко, но никто не хочет.



Значит весь немецкий народ состоит в тихом заговоре, чтобы уничтожить нас? Я никогда особо не прислушивалась ко всем историям об инфернальном коварстве Гуннов.

Мы, впрочем, слышали про подпольные поставки, и, по‑моему, их легко можно получить этим путем...

Не знаю, что с нами обоими. Повстречав старую компанию, мы почувствовали себя капельку лучше, и возомнили, что будем сейчас отмечать это событие.

Ничего не вышло.

Обед был чудесный, но затем случилась ужасная вещь ‑ самая ужасная за всю мою жизнь. Петушок пожелал пойти в театр! Ударьте меня по голове кочергой, разрешаю. Я его больше не привлекаю, а я так сильно его люблю!

Он подошел к кассе, справиться насчет билетов и, пока его не было ‑ что само по себе действительно ужасно ‑ я обнаружила, что просто повторяю себе: "Я так сильно его люблю".

Любовь умерла. И все же это неправда. Ведь люблю же я его всем сердцем и душой; и все равно, почему‑то я не могу. Я хочу быть способной любить, пока не приду в себя. О, ради чего надо об этом говорить!

Я знаю, что люблю его, и все же я знаю, что я никого не могу любить.

Приняла много‑много кокаина. Он притупил мои чувства. Я смогла возомнить, что я его люблю.

Мы сходили на спектакль. Он был ужасно глупый. Я все время думала, как мне хочется любить, и как мне не хватает наркотика, и как мне хочется прекратить его принимать в таких количествах, чтобы снова от него становилось хорошо.



Я не могла чувствовать по‑настоящему. Было тупое, слепое чувство дискомфорта. Кроме того, я ужасно нервничала. Как будто я умудрилась попасть в некий капкан; как будто я вошла не в тот дом и не могу из него выбраться. Я не знала, что может оказаться за всеми его дверьми, и осталась совсем одна. Там был и Петушок; но он ничем не мог мне помочь. Я не могла его позвать. Связь между нами порвалась.

И все‑таки помимо страха за себя, был еще более глубокий страх за него. Во мне есть нечто, что будет по‑прежнему любить его, нечто более глубокое, чем жизнь, но он со мной предпочитает не разговаривать.

Я просидела весь спектакль, словно в кошмаре. Я льнула к нему в отчаянии; и он, казалось, не понимает ни меня, ни моей потребности. Мы были друг другу чужими.

Мне показалось, что он был в неплохом настроении. Он разговаривал в знакомой манере, легко и с шармом; но каждая улыбка была оскорблением, каждая ласка ‑ ударом ножа.

В "Савой" мы возвратились крайне усталые и издерганные. Целую ночь мы принимали Г. и К.; мы не смогли заснуть и говорили о наркотиках. Наша беседа переросла в долгий спор о том, как их нужно употреблять. Мы догадывались, что делаем что‑то неправильно.

Я так гордилась его познаниями в медицине, но и они, похоже, так ничего и не прояснили.

В медицинских книгах, кажется, говорится о так называемой "наркотической девственности". Главное было вернуть ее назад; и, согласно книгам, единственный способ этого достичь ‑ не принимать ничего, причем долгое время.

Питер утверждает, что аппетит и есть то же самое. Если вы съели плотный ланч, трудно ожидать, что вы проголодаетесь к чаю.

Но опять же, чем заниматься в промежутке?

 

18 Августа

Провалялись допоздна. Вроде бы я выспалась, но была чересчур слаба, чтобы встать с постели.

Мы подкрепили себя обычным способом и умудрились спуститься по лестнице к ланчу.

Лондон совершенно пуст и ужасающе скучен. Прогуливаясь по Бонд‑Стрит мы случайно столкнулись с Мэйбел Блэк. Она выглядит такой больной, что на нее страшно смотреть. Она слишком сильно одурманивает себя, как я посмотрю. Конечно, ее беда ‑ отсутствие мужа. Вокруг нее столько мужчин... Она могла бы выйти замуж в любой день.

Мы немного об этом поболтали. Не хватает энергии, сказала она, и сама мысль о мужчинах ей отвратительна.

Она носит чудные ботиночки. Чуть ли не каждый день она надевает новую пару, и почти никогда не выходит в них больше двух раз. По‑моему, она немного чокнутая...

Почему‑то Лондон выглядит по‑другому. Бывало, меня занимала каждая забавная деталь. Я хочу прийти в себя. Наркотики почти помогли мне это сделать, но всегда остается маленький поворот, за который они вас никогда не...

 

19 Августа

Мы воротились с Бонд‑Стрит, отупевшие от скуки. Неожиданно для себя мы уснули; а когда проснулись, уже наступило это утро. Не могу понять, отчего такой долгий сон не освежает. Мы оба абсолютно изнурены.

Петушок сказал, что еда пойдет нам на пользу, и велел по телефону подать завтрак нам в постель. Однако, когда его принесли, никто из нас, ни он, ни я не смогли прикоснуться к еде.

Я не забыла, что говорила про духовную жизнь Аидэ. Мы были подготовлены занять место в новом порядке человеческой цивилизации. И совершенно правильно, что каждому следует подвергнуться некоторой доле неудобств. Чего вы еще ожидали? Это естественный способ...

Мы привели себя в норму пятью‑шестью приемами героина. Нет смысла принимать кокаин, если вы уже себя не чувствуете довольно хорошо...

Запас и в самом деле ужасающе невелик. Чорт бы побрал эту глупую привычку устраивать праздники. Как некрасиво со стороны Гретель бросить нас вот так.

Мы пошли в кафе "Глициния". Кто‑то представил нас кому‑то, кто‑то сказал, что мог бы достать то, чего мы хотели.

Но обнаружилась уже новое препятствие. Полиция считает, что уделять внимание волне преступности ‑ дело хлопотное и опасное. Потом, они слишком заняты усовершенствованием правил. Англия совсем не та, что до войны. Вы все время не можете понять, где вы находитесь. Никто не интересуется политикой так, как это было раньше, и никому нет больше дела до великих идей.

Меня учили, что Хартия Вольностей и свобода личности, и вообще свобода медленно расширяются от случая к случаю, час от часу и так далее и тому подобное.

Всевозможные вмешательства в гражданские права проходили у нас под носом без нашего ведома. Откуда мне знать, возможно ли носить зеленую шляпку с розовым платьем или это уже криминал.

Что ж, пожалуй и криминал; но мне кажется, что полиции до этого не должно быть никакого дела.

Давеча я прочитала в газете, что народное собрание в Филадельфии порешило, что от юбки до земли должно быть не меньше семи с половиной дюймов ‑ или не больше. Я не знаю сколько, и не знаю почему. Как бы то ни было, в результате цена на кокаин подскочила с одного фунта за унцию до всего, что вы пожелаете заплатить. Поэтому, разумеется, каждый его хочет, нужно ему это или нет, и любому, кроме члена парламента ясно, что если вы предлагаете человеку за вещь цену в двадцать, тридцать раз больше ее стоимости, то он пойдет на любые неприятности, чтобы всучить ее вам.

Ну так вот, наш человек оказался мошенником. Он попытался всучить нам пакетики со снежком в темноте. Он старался помешать Петушку проверить содержимое, делая вид, что опасается полиции.

Но, как обычно, Петушок оказался силен по части химии. Он был не тем человеком, который купит борный порошок по гинее за понюшку. Он заявил торговцу, что скорее примет таблетки Бичема [слабительное ‑ прим.перев.] .

За что я Петушка люблю, так это за его остроумную речь. Но по той или иной причине, эти вспышки остроумия не происходят, как бывало ‑ не столь часто, я имею в виду. Кроме того, он, похоже, шутил с самим собой.

Большею частью, я не понимаю смысл его слов. Еще новость ‑ он стал помногу сам с собою разговаривать. Это выглядит отталкивающе.

Я не знаю, почему это случилось. Малейшая вещь раздражает меня до абсурда. Думаю это от того, что каждый инцидент, даже приятные вещи, отвлекают меня от единственно важной мысли ‑ как пополнить запас, уехать в Кент, немного отлежаться и развлечься уже по‑настоящему, как нам это удавалось месяц назад.

Я уверена, тогда бы к нам вернулась любовь; а она ‑ единственная вещь, имеющая смысл в этом или следующем из миров.

Я чувствую, что до нее рукой подать; но промахиваюсь на целую милю ‑ от этого еще хуже, когда так близко, и все же ‑ так далеко...

Только что мне в голову пришла очень забавная вещь. В нашем сознании есть нечто, что мешает думать о том, чего тебе не хватает.

Последней глупостью было с нашей стороны рыскать по Лондону за наркотиком, и связаться с дрянными людишками, как это вышло у нас в Неаполе. До сегодняшнего вечера мы и не догадывались, что нам следует, только и всего, проведать Царя Лестригонов. Уж он‑то даст то, что нам необходимо, по сходной цене.

Странно, также, что первый об этом подумал Петушок. Мне известно, как ненавистен ему этот человек, хотя он признается в этом только когда бывает вспыльчив, что, как я знаю, абсолютно ничего не значит...

Мы приехали в студию Лама на такси. Вот не везет, он куда‑то вышел! Там была девушка, высокая, худая женщина с белым лицом, напоминавшим клин. Мы несколько раз намекнули ей, однако она не поняла и, как ни измучены мы были, мы не стали портить рыночные отношения, прямо сказав ей, что нам нужно.

"Царь должен быть завтра утром", ‑ сообщила она.

Мы ответили, что придем в одиннадцать часов.

Вернулись к себе. Ночь прошла паршиво из‑за экономии. Мы не осмеливались признаться друг другу, чего мы на самом деле теперь опасались больше всего на свете ‑ как бы он не отвернулся от нас...

Не могу спать. Петушок тоже лежит с раскрытыми глазами и смотрит на потолок. Он не шевельнет и мускулом. Его безразличие ко мне бесит меня. Но, в конце концов, и он мне не интересен. Я не нахожу себе места, точно Вечный Жид. В тоже самое время я ни на чем не могу сосредоточиться. Вот, царапаю все происходящее себе в дневник. Описывая мои ощущения, я, в известной степени, отделываюсь от них.

А совсем уж отвратительно то, что я вполне понимаю, чем занимаюсь. Этот путаный, брюзжащий хлам и есть заменитель, занявший место любви?!

Чем я проштрафилась перед любовью? У меня такое ощущение, будто я умерла и заброшена в некое жуткое место, где нет ничего, кроме голода и жажды. Все потеряло значение, кроме наркотиков, а они, сами по себе, не дают избавления.

 

20 Августа

До чего же я устала, устала, устала!...

Мое предостережение насчет Царя подтвердилось. Имела место весьма неприятная сцена. Мы оба были страшно изнурены, когда приехали туда (Я что‑то не могу согреть руки и ноги, и с моим почерком также творится что‑то неладное).

Питер Пен решил, что будет лучше всего напомнить в шутливой манере сделанное когда‑то Ламом замечание, что нам придется к нему обратиться, если возникнет нужда, а потом уже ознакомить его с предметом, в котором мы нуждаемся.

Но он грубо опередил нас, не успели мы и рта раскрыть.

‑ Ни к чему рассказывать мне, чего вам не хватает, ‑ сказал Царь, ‑ нужда налицо.

Он произнес эти слова уклончиво, так, чтобы нас не обидеть; но мы инстинктивно поняли, что он имеет в виду мозги.

Однако Питер, отчаянный чертенок, не уступил своих позиций. Вот за что я его люблю.

‑ Ах да, героин, кокаин, ‑ вымолвил Царь. ‑ Очень сожалеем, но на данный момент оными не располагаем.

Изверг, казалось, не сознавал наших страданий. Он разыгрывал перед нами извиняющегося приказчика.

‑ Но позвольте показать мне наши последние строки про морфий.

Я и Петушок обменялись тусклыми взглядами. Несомненно, морфий был бы лучше, чем ничего. И тогда (как вам это понравится?) зверюга извлекает журнал в голубой обложке из вертящегося книжного шкафа, и зачитывает вслух длинное стихотворение. Настолько драматичны были его интонации, настолько жива нарисованная им картина, что мы сидели, точно завороженные. Словно кто‑то запустил в наши внутренности длинные щипцы и выкручивает их. Закончив чтение, Царь отдал стихи мне.

‑ Вы должны подклеить это, ‑ сказал он, ‑ в ваш Магический Дневник.

Что я и сделала. Сама не знаю зачем. В самоистязании есть некое удовольствие. Не так ли?

 

Жажда!

Не та, что в глотке

Пусть свирепей и злей

Средь физических мук ‑

Только она пробила сердце

Христа

Исторгнув единственный дикий крик

"Пить!" за всю Его агонию,

Пока солдаты играли в кости и пьянствовали:

И не та мягкая жажда

Что зовет рабочего к вину;

Не телесная жажда

(Будь неладно ее неистовство)

Когда рот полон песка,

А глаза слиплись, и уши

Морочат душу, пока ей

Не послышится,

Вода, вода рядом,

Когда человек ногти вонзает

Себе в грудь, и пьет свою кровь

Которая уже сгустилась

и свернулась.

Когда солнце ‑ живой дьявол

Изрыгающий блевотину зла,

А ночь и луна лишь потешаются

Над несчастным на голой скале,

И высоко изогнутый купол небес

Как его небо, пересох и безводен,

И пещеры его высохшего сердца

Забиты песком солончаков!

Не она! не внесенная в список

Жажда;

Плоть и дух заодно

Предатели, обернулись черной душой

Ищут место ударить

По жертве, уже настроенной

По одной безмерной тональности раны;

Каждая кость в отдельности

Холодна, воплощение стона,

Что разлит из ледяного семени

Неумолимого червя Геенны;

Каждая капля реки

Крови дрожит и пылает

Отравой тайной и горькой ‑

Подобно последнему содроганию

Во плоти щербатых кинжалов.

(С глазами, налитыми кровью и тупо‑остекленелыми

Вопящий Малаец бредет, спотыкаясь,

Через свой пораженный ужасом поселок).

Так и кровь ввинчивает свою боль

Сардонически сквозь сердце и мозг.

Каждый нерв в отдельности

Не спит, и бдит на кривой

Асимптота которой "никогда!"

В гиперболическом "навсегда!"

Истерзанный и горящий змей

Стреляет в нее отравой,

Как будто это может утолить

Боль на десятую долю минуты.

Проснись, проснись навсегда!

Проснись, как не может никто

Пока сон ‑ возможный финал,

Очнись в пустоте, в той бездне

Жажда которой есть эхо здешней

Что жертвует, мир без конца,

(Мир без конца, Аминь!)

Человека, который

Сбивается и поддается

На пресловутое "день и час"

На приманку снежно‑звездного поля

Где цветет опиумный мак.

Всего лишь укол иглы,

Набранный из скважины чародея!

И этого довольно, чтобы переманить

Душу с небес в ад?

Или дух человека отвык, отучился

Страшиться своих богов и духов

Ради пресмыкания у пристрастия дьявольских стоп?

Неужто так ужасно неравенство сил ‑

Наследник чудесных веков,

И земного венца на час,

Господин прилива и грома

Против сока цветка?

Эх! в реве и рыке

Всех армий греха

Это единственное сражение

Которое он, как известно, никогда не выигрывал.

Раб этой жажды ‑ не той,

О которой пишу здесь ничтожно,

Не той, что чернеет в мозгу от укусов,

А в душе еще пуще разбитой!

Не смеешь ты думать о худшем!

По ту сторону беснования и клекота

Ад физического желания

Лежит, в онемелом мозге,

На краю времени и пространства,

Бездна, неизмеренная, незапечатанная ‑

Там ее призрачный лик!

Это Она, она, что отыскала меня

В морфяной медовый месяц;

Шелком и сталью меня сковала,

Погрузив с головой в ядовитое молоко,

Ее руки даже сейчас сжимают меня,

Удушая до потери сознания

Которое все еще ‑ но, О, как редко! ‑

Приходит при погружении иглы,

Взирает пристально и прямо,

Нет нужды ласкать и манить

Ее раба страхом поцелуя,

Ее ужас переходит в него

Зная, что чрево ‑ гадючья матка,

В крапинках и черную полоску

По ржаво янтарным чешуям,

Там его могила ‑

Вытягивающая жилы скрипучая дыба

На которой он орет ‑ как он орет!

Купол ее черепа сводчат,

Ее безумные монгольские глаза,

Чей взгляд искривили экстазы

От вещей неприкосновенных, вознесенных

Далеко по ту сторону звезд и небес,

Брызжет янтарем и гагатом ‑

И нос собачий чует добычу

Мясистый, тяжелый, вульгарный,

Звериный и перебитый,

А под ним ‑ ее рот, что каплет

Кровью с губ

Скрывающих клыки змеи,

Каплет на ядовитое вымя,

На горные склоны, что тревожат

И твой дух болезненно содрогается

При намеке, что худшее еще впереди.

Оля! золотая блесна

В крючках бесконечной боли,

Роковая, фанатичная подруга

Отравленного тела и мозга!

Оля! Имя, что глядит с ухмылкой

Распутного томления и мошенничества,

Шепчет в бесноватые уши

Секретное заклинание своего рабства.

Омерзение и в самом деле сильно,

А соблазн еще сильнее,

Раскачивает на качелях тлеющей кадильницы

дым чувств одуряющего запаха!

За моей спиной, за спиной, надо мной

Стоит она ‑ зеркало любви.

Нежны ее пальцев суставы;

Ногти полированы и заострены,

И с золотыми шпорами:

Ими она терзает мозг.

Ее похоть холодна, угрожающе;

И бледны ее Китайские щеки,

Когда она изящно поглощает, нечестивая

Устами спрута, и зубами

Черными и истертыми,

Кровь и пульпу с ногтя.

В былые дни для заклятья ее

Одного быстрого укола было довольно:

Она явилась как воплощенная любовь,

В те часы, когда я впервые пробудил ее.

Мало помалу я открыл

Правду о ней, сорвав покровы,

Горестную за пределами всех границ,

Гнусную по ту сторону отвращения.

Черная, эта чума из колодца,

Как видны ее гноящиеся прыщи,

Как кусают зловонные поцелуи

Когда ласкает ее аспид.

Дракон манящий и пугающий,

Тигр похоти и ярости,

Живой в цепях мертвецов,

Живучая слизь среди праха,

Позорно‑бесстыдная как пламя,

Оргия выделений брюхатого чрева

Вместе с ненавистью за пределами целей или имен ‑

Оргазм, смерть, диссолюция!

Знаешь теперь отчего ее глаза

Так страшно сверкают, разглядывая

Ужасы и мерзости

Раскрывающиеся, точно грязные цветы?

Смех, схоронивший покой,

Агония за решеткой печали,

Смерть, лишенная мира,

Не само безумие ли она?

Она поджидает меня, лениво поглядывая,

Пока луна убивает луну;

Луна ее триумфа близится;

Скоро она пожрет меня целиком.

И Вы, Вы ‑ чистоплюи пуритане и прочие,

Кто не познал изнуряющей тяги к морфину,

Вопите от презрения, если я назову вас братьями,

Кривите губу, глядя на ярость маньяка,

Глупцы, семь раз обманутые,

Вам она не знакома? Ладно!

Ей и улыбнуться не надо, чтобы

Разорить вас ко всем чертям!

Морфий всего лишь искра

От того векового огня.

Она же единое солнце ‑

Прообраз всех желаний!

Все, чем бы вы были, вы есть ‑

И в этом венец страстного стремления.

Вы рабы звезды Полынь.

Разум, если осмыслить ‑ безумие

Чувство, на поверку ‑ боль.

Каким блаженством было бы в сем усомниться!

Жизнь ‑ физическая мука, болезнь ума;

И смерть ‑ из нее не выход!

 

"Оля" также напомнила мне саму себя. Меня посещает болезненное желание стать непревзойденно жестоким и распутным чудовищем.

Лам говорил мне об этом еще очень давно. Он сказал, что в этом фантазме заключено мое стремление "возвратиться к прообразу". La nostalgie de la boue. [ностальгия по мраку ‑ франц.]

Петушок утратил все свое достоинство. Он вымаливал хотя бы понюшку. На самом деле нам не было до такой степени скверно, однако описание жажды в этой ужасной поэме обострило и нашу жажду.

‑ Милейший, ‑ произнес Царь грубо, ‑ я не торгую наркотиками. Вы пришли не в ту лавочку.

Петушок повесил свою головку, его глаза стали стеклянными. Но нужда в наркотике толкала его пробовать в отчаянии каждую уловку.

‑ Черт возьми, ‑ вымолвил он, сколько хватило духа. ‑ Вы же сами подстрекали нас, мол продолжайте.

‑ Определенно, ‑ признал Царь, ‑ и теперь я подстрекаю вас остановиться.

‑ Я‑то думал, что вы верите в "делай, что тебе нравится"; вы ведь это все время говорили.

‑ Прошу прощения, ‑ резко парировал Царь. ‑ Я никогда не говорил ничего подобного. Я говорил "Твори, что ты желаешь", и повторяю это еще раз. Но это лошадь несколько иной масти.

‑ Но нам нужен порошок, ‑ взмолился Питер. ‑ Нужен и все. Зачем вы втянули нас в это дело?

‑ Зачем, ‑ тонко усмехнулся Царь. ‑ Да потому что моя воля заключается в том, чтобы вы поступали сообразно своей собственной воле.

‑ Ясно, тогда я хочу порошок.

‑ Сэр Питер, вы ‑ проницательный психолог, и все же вы не уловили мою мысль. Боюсь, что я ее скверно выразил.

У Петушка все бурлило внутри, однако, он был слаб, на грани обморока и походил на ягненка. Я бы убила Царя Лестригонов, если бы имела для этого средства. Я понимала, что он умышленно истязает нас ради собственного удовольствия.

‑ О, я понял, ‑ сказал Петушок. ‑ Ведь я забыл, кем вы были. Сколько вы хотите?

Прямое, сделанное в упор оскорбление, не вызвало у меня даже улыбки. Он обратился к высокой девице, которая сидела за столом и корректировала гранки.

‑ Обратите внимание на характерную реакцию, ‑ сказал он ей, как если бы мы были парой кроликов, подвергнутых им вивисекции. ‑ Они не понимают мою точку зрения. Они неверно цитируют и мои слова, которые слышат от меня при каждой встрече. Они не могут правильно истолковать четыре слова одной‑единственной фразы "Твори, что ты желаешь". И, наконец, осознав свою неспособность понять они тотчас же решают, что я должен быть одним из самых грязных негодяев, избежавших петли.

Он снова повернулся к Петушку, слегка кивнув в знак извинения.

‑ Попробуйте же понять, что я говорю, ‑ произнес он очень серьезно.

Ненависть распирала меня, подозрение переполняло до краев, я была ошеломлена презрением. И все же он вынудил меня почувствовать свою искренность. С гневной яростью я раздавила эту догадку.

‑ Я поощряю вас принимать наркотики, ‑ продолжил Царь, ‑ в точности, как я поощряю ваши полеты. Наркотики претендуют на власть над каждым человеком.

 

Неужто так ужасно неравенство сил ‑

Наследник чудесных веков,

И земного венца на час,

Господин прилива и грома

Против сока цветка?

Эх! в реве и рыке

Всех армий греха

Это единственное сражение,

Которое он, как известно, никогда не выигрывал.

 

Дети, вы ‑ цвет нового поколения. Вы не должны ничего бояться. Вы должны покорить себе все. Вам необходимо научиться использовать наркотики, также как ваши предки научились использовать молнию. Вы должны суметь подчинить их собственной воле и использовать их сообразно обстоятельствам.

Он смолк. Острая потребность в наркотике держала Питера настороже. Он следил за доводами Царя с напряженной живостью.

‑ Верно, ‑ согласился Питер, ‑ и как раз в данный момент звучит команда "продолжать".

Лицо Царя Лестригонов расцвело улыбкой глубокого удовлетворения; и худенькое тело девушки за столом вздрогнуло, точно его приятно пощекотали.

Чутье подсказало мне почему. Она уже слышала похожий аргумент раньше.

‑ Разумно излагаете, сэр Питер. Это будет хорошо смотреться в широкой рамке, незамысловатой, из красного дерева, пожалуй, над камином.

По той или иной причине этот разговор нас взбодрил. Несмотря на отказ в наркотике, мы оба почувствовали себя намного лучше. Петушок выстрелил крупным калибром.

‑ То есть, господин Лам, суть вашего учения в том, что каждый человек должен стать абсолютным хозяином своей судьбы.

‑ Верно, верно, ‑ согласился Учитель с нарочито громким вздохом. ‑ Я ожидал быть побитым в споре. Меня всегда бьют. Однако и я тоже хозяин своей судьбы. "Если Сила вопрошает Зачем, тогда она ‑ Немощь", как написано в "Книге Закона"; и судьба не велит мне выдать вам в это утро какие‑то наркотики.

‑ Но вы сталкиваетесь с моей Волей, ‑ возразил Петушок, почти оживившись.

‑ Мне долго придется объяснять, ‑ парировал Царь, ‑ почему я считаю ваше замечание неверным. Но процитируем "Книгу Закона" еще раз: "Довольно всяческих Потому, что будь они, сволочи, прокляты". Давайте я вам лучше расскажу вместо этого одну историю.

Мы тактично изобразили нетерпение и готовность ее послушать.

‑ Величайшим альпинистом своего времени был, как вы знаете, покойный Оскар Экенштайн.

Сказав это, он сделал несколько малопонятный и сложный жест; однако я смутно догадалась, что он был как‑то связан с церемониалом почитания мертвых.

‑ Мне крупно посчастливилось быть усыновленным этим человеком; он научил меня лазить по горам, в частности, делать глиссаду. Он заставлял меня съезжать по склону в самых сложных позициях; головой вперед и так далее; и я должен был катиться по льду, не пытаясь себя спасти до его команды, и только тогда, у самого финиша я должен был прийти в себя, и пока он считает до пяти, перейти в положение сидя или стоя, по его выбору, либо свернуть в сторону, либо остановиться. И постепенно его упражнения делались все более опасными. Все это звучит, конечно, довольно непонятно, но, между прочим, он был единственным, кто научился "глиссаде" сам и обучал делать других столь совершенно.

‑ Как бы то ни было, приобретенная эта способность пригодилась мне еще во многих случаях. Сберегая час времени, порою сберегаешь чью‑нибудь жизнь, и мы могли бы нырять с опаснейших склонов, где (в частности) можно напороться на осколок льда, идя на высокой скорости, если бы точно знать, что сможешь затормозить в то самое мгновение, когда заметишь угрозу. Мы могли, вероятно, опуститься на три тысячи футов там, где обычные люди без специальной тренировки спускались бы на веревке шаг за шагом, и, кто знает, рисковали в результате попасть в ураган, застигнутые темнотой.

Больше всего это мне помогло несколько лет назад, когда мне довелось командовать экспедицией в Гималаях. И вот кули побоялись пересекать заснеженный склон, кончавшийся над ужасным обрывом. Я велел им наблюдать за мной, бросился на снег головою вперед, съехал вниз как мешок овса, и вскочил на ноги на самом краю пропасти.

Когда я снова к ним подошел, людишки эти так и стояли, разинув рты от ужаса и изумления. Они последовали за мной через mauvis pas [опасное место ‑ франц.] ни секунды не колеблясь. Видимо они решили, что все это магия или что‑то вроде этого. Неважно что. Но они, по крайней мере, были уверены, что смогут пересечь опасный участок без вреда для себя, ведомые человеком, столь очевидно пользующимся протекцией горных богов.

Петушок стал белый, как смерть. Он с абсолютной ясностью понял суть анекдота. Ему было стыдно как мужчине, что он пребывал во власти слепого черного влечения. Он не верил, что Царь, на самом деле, рассказывал правду. Он думал, что этот тип рисковал своей жизнью, чтобы только заставить этих кули перейти на другую сторону. Казалось немыслимым, чтобы человек мог обладать такой абсолютной силой и уверенностью. Иными словами, он судил о Царе Лестригонов по себе. А о себе ему было известно, что он не первоклассный летчик. Ему льстило, что он пренебрегал столькими опасностями. Поэтому презрение Царя к тому, что люди именуют героизмом, его взгляд на неоправданный риск, как на простую животную дурость, резануло его точно как удар кнутом. Быть готовым их принять ‑ это да. "Я жизнь свою в булавку не ценю".

Лам не испытывал восторга при виде крысы, загнанной в угол. Сделать себя полноправным хозяином в любом возможном положении ‑ таков был его идеал.

Два или три раза Петушок пытался раскрыть рот; но так и не нашел слов. Царь Лестригонов подошел и взял его за руку.

‑ Наркотики ‑ это тот самый склон горы перед нами, ‑ сказал он, ‑ и я ‑ хитрый старый Экенштайн, а вы, соответственно, молодой амбициозный Царь. И я командую: "Стоп!", ‑ и когда вы покажете мне, что смогли остановиться, когда возьмете себя в руки, и встанете на скате, смеясь, вот тогда‑то я и покажу вам, куда идти дальше.

Какой‑то извилиной мозга мы понимали, что человек этот неумолим. Мы ненавидели его той ненавистью, какой слабые всегда ненавидят сильных, но мы были вынуждены его уважать, восхищаться им, и по этой причине он был нам еще более отвратителен.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.055 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал