Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Земля под ногами.




Однажды в детстве она тонула. Угра под Юхновым стремительная и игривая. День был солнечный и веселый. Брызги воды, превращаясь в тысячи радуг, слепили глаза. Она забылась и не заметила, как быстрое течение отнесло ее от берега. Отнесло всего на несколько метров, но когда Лиза пыталась встать, вместо дна под ней разверзлась пропасть. Только что светило солнце, золотился прибрежный песок, бездонно синело небо, и в одно мгновение вместо этого - мутно-серый мрак. Самое обидное, что солнце, небо, песок – все это не исчезло, они существовали – для других людей. На секунду ее голова показалась над поверхностью воды, но Лиза даже не успела вдохнуть воздуха. Вместо «помогите!» раздался сип, которого, разумеется, никто не услышал...

То же самое чувствовала Толстикова сейчас. Вместо твердой почвы под ногами бездна. Воздух в легких на исходе. Тогда, в детстве ее спасло чудо – течением вынесло на бревно, лежавшее на берегу. Раньше Лиза думала, что гибель Миши – тот предел, тот край, страшнее которого ничего быть не может. Но как передать то унижение, тот стыд, когда ее забирали прямо из музея, на глазах сотрудников и посетителей? А потом допросы, допросы. Ее уводили в вонючую камеру, а через два часа вновь гремел засов и раздавалась команда: «Толстикова, к следователю». Вскоре Лиза уже не понимала, что сейчас на улице – день или ночь. А голос следователя то настойчиво груб, то вкрадчиво мягок: «Вы же с ног валитесь! Не упорствуйте, Елизавета Михайловна, ответьте, где картина». Сначала ей казалось, что все происходящее – чья-то дурная шутка, недоразумение – и ничего более. Но... все та же бездна под ногами, и – совсем нет воздуха в легких. Она не сомневалась, что друзья не сидят сложа руки и пытаются помочь, но легче от этого не становилось. К унижениям, физическим страданиям добавилась лютая обида. На весь белый свет. И пришла мысль, показавшаяся спасительной и даже сладкой: если жизнь так несправедлива, если несправедливы люди – стоит ли жить дальше? Ее ум, как за соломинку, хватался за прежние убеждения, за веру, согласно которой, самоубийство – страшный грех. Но откуда-то из глубин сердца росла, словно на дрожжах мечта о мести: пусть им всем будет плохо, пусть будет стыдно. Кому – им? А вот именно, всем-тем, кто украл картину, кто возвел на нее напраслину: следователям, надзирателям, соседке по камере, живописующей в разговорах все «радости» тюрьмы, которые еще ждут ее, Лизу. И, конечно же, Сидорину. Господи, как сейчас он нужен! Но в то время, когда ей так плохо, Асинкрит где-то мотается, пытаясь разгадать тайну своих снов.

И Лиза приняла решение: если в ближайшие часы не придет освобождение – она покончит с собой. Как? Совсем не важно, придумает что-нибудь. Главное – пришла идея, показавшаяся спасительной. И много позже, Лиза уже не осуждала, а жалела самоубийц, ведь она теперь понимала мотивацию их поступков: эти люди не хотели уйти из жизни, а всего лишь желали обратить внимание мира на то, как им плохо...



- Толстикова! – вновь лязгнул замок почти одновременно с голосом надзирателя, - на выход!

В тот момент Лиза не вдумалась в смысл этих слов: она продолжала размышлять о своей мести миру и приняла первое слово надзирателя – «Толстикова!» - за знак. Что ж, если обещала, значит надо держать слово. А Сидорин, пусть этот сукин сын продолжает мотаться, неведомо где. Приедет – вот удивится.

Но вместо кабинета следователя ее отвели в ту самую комнату, откуда начался ее путь в ад. Толстиковой вернули вещи, выдали какую-то бумагу – и вывели на улицу. Ворота за ней захлопнулись... Лиза в растерянности стояла на запорошенной листвой тихой улице, носившей имя борца за Советскую власть в губернии Губермана, этой же властью потом, в 1937 году и расстрелянного. Все произошло слишком быстро и неожиданно, чтобы Толстикова поняла до конца, что случилось. И вдруг Лиза заметила одинокого человека, сидевшего на скамье в маленьком скверике напротив здания изолятора. Сердце молодой женщины забилось сильнее - она все поняла. Человек сосредоточенно чертил что-то палочкой на земле, сгоняя, как надоедливых мух, листья, летевшие ему под ноги.

- Сукин сын! Сидорин! Сукин сын! – и Лиза, что есть сил, рванула навстречу ему.

Асинкрит, а это был он, отбросил палочку и, видимо, хотел тоже побежать навстречу Лизе, но не успел: она, не замедляя скорости и не прекращая кричать: «сукин сын» и «где ты был», со всего маха влетела ему в грудь, словно пытаясь спрятаться от всего, всего, всего – наветов, клеветы, изолятора, следователей, надзирательницы, сокамерницы. От плача плечи женщины заходили ходуном.



- Сукин... где ты был... я так... ждала. Ты... ты даже не думал...

Сидорин растерянно и нежно гладил ее по спине, волосам, искал слова – и не находил. Тех самых-самых. И он стал читать стихи. Впрочем, читать – не совсем верное и уместное здесь слово, поскольку Асинкрит одновременно и утешал Лизу и признавался ей в любви. Признавался в любви в первый раз в жизни – в смысле, не лукавя, не играя.

Редкие прохожие удивленно оглядывались на эту странную пару – рыдавшую женщину и мужчину, который, глядя куда-то вдаль и продолжая гладить свою спутницу по спине и волосам, скорее говорил ей, нежели декламировал:

 

Любимая, молю влюбленный:

Переходите на зеленый,

На красный стойте в стороне;

Скафандр наденьте на Луне,

А в сорок первом, Бога ради,

Не оставайтесь в Ленинграде...

Вот все, что в мире нужно мне.

 

- Это... правда? – подняла голову Лиза, продолжая шмыгать носом.

- Конечно.

- Господи, какая все-таки странная эта штука – жизнь.

- Абсолютно с тобой согласен.

- Час назад я была самым несчастным существом на свете, а сейчас. Повтори, пожалуйста.

- Стихотворение?

- Нет, первое слово из него.

- Любимая...

Лиза отпрянула от Сидорина, и тот увидел, как в ее мокрых глазах сверкнули огоньки-чертики. Асинкрит подумал с радостью: «Врете, гады, вам ее не сломать!»

- Слушай, нехороший человек.

- Хорошо, что хоть не «сукин сын».

- А ты не обижайся.

- И не думаю.

- Нет, правда. Согласись, это безобразие, когда...

 

- Соглашаюсь, это полнейшее безобразие – садиться на нары, когда мне требуется уехать из города.

- А когда ты в городе – садиться можно?

- Кто бы попробовал тебя посадить... Посмотри, какой я могучий, - после первого порыва пришло легкое смущение, которое Сидорин попытался скрыть иронией. И с совершенно серьезным лицом принял позу льва Бонифация из мультфильма или дореволюционного борца и напряг бицепсы:

- Нет, ты пощупай. Совсем как ежик.

- Почему ежик? – удивилась Лиза.

- Такой анекдот есть. Стоит ежик на пеньке и орет на весь лес: «Сильный я! Сильный! Смотрите, какой я сильный!» Тут ветер налетел, и ежика с пенька сдуло. В буквальном смысле слова. Упал он в кучу листьев, отряхнулся и добавил, совсем тихо: «Но легкий».

- Не смешно, Сидорин. А я верю, что ты - самый сильный... Прячешься?

- Я и говорю: могучий. Но легкий. – Неожиданно лицо Асинкрита вновь приняло серьезное выражение:

- Я не прячусь, любимая. И скоро обо всем тебе скажу, и даже спою без свидетелей.

- Без каких свидетелей?

- О, их кругом полно. Одних деревьев сколько. Ворона сидит, видишь? А там, чуть подальше, таксист. Между прочим, тебя ждет.

- Меня?

- Поезжай домой. Отдохни, смой свои белые перья от пыли...

- Хочешь сказать – от грязи?

- Грязь к тебе не пристала. Короче, приводи себя в порядок, а вечером сбор у Глазуновых.

- Сбор?

- Конечно. Экстренное заседание чрезвычайного штаба, приглашены Глазуновы, ты, я, Братищева. Любу не хотели приглашать, но она рвется в бой. Говорит, что чувствует себя замечательно. Мы мирные люди, но всему есть предел. Наш бронепоезд больше не стоит на запасном пути.

- Асинкрит, ты сейчас говоришь об Исаеве?

- О ком же еще?

- Похоже, в этой истории депутат не главный.

- Вот как? Интересно. И все-таки поедем – по дороге расскажешь. Давай свой пакет.

- По дороге? Ты куда-то спешишь?

- Очень спешу. У меня через полчаса встреча. И знаешь с кем? С нашим другом Рыбкиным.

Лиза смачно выругалась. От неожиданности Сидорин даже рассмеялся.

- Если бы ты пережил то, что пережила я... Значит так, мы поедем вместе. Перышки подождут. И скажу, все, что думаю о нем.

- Вот поэтому я тебя и не возьму. Не спорь. Во-первых, не хочу, чтобы ты еще по одной уголовной статье привлекалась, а во-вторых... Мне хочется его послушать.

- Думаешь, он захочет с тобой разговаривать?

- Еще как захочет! Я тебе не говорил, но по моей просьбе Люба Братищева со товарищи большую работу провела, а плоды, как известно, должны поспевать вовремя.

- Вовремя, говоришь,? А если документы на удочерение Лизоньки уже готовы?

- Глупенькая, - Сидорину наконец удалось взять у Толстиковой ее огромный пакет, - ты не представляешь, какая это бюрократия, сколько нужно бумаг собрать, сколько анализов сдать...

- Анализов?

- А ты думала! Вдруг у усыновителя вредные привычки? Но это тот случай, когда я за бюрократию. Она нам сейчас на руку.

Через пару минут желтое такси тронулось с места. И вряд ли его пассажиры, увлеченные разговором, заметили, как почти одновременно с противоположного конца сквера вслед за такси тронулась еще одна машина. Хотя... Сидорин пару раз во время пути оглянулся назад, но ничего не сказал. Может, не хотел перебивать рассказ Лизы о Георгии, помощнике Исаева, может, просто не желая пугать свою спутницу.

 

***

- Святик, тебя к телефону, - подошедшая неслышно жена, протянула Рыбкину телефонную трубку.

- Господи, когда же этот день кончится? Алло, я вас слушаю.

- Этот кончится, другой начнется.

- Георгий Александрович? Рад вас слышать.

- Врать-то зачем, Святослав Алексеевич?

- Нет, я правда...

- Ладно, замнем. Я слушаю вас.

- Меня?

- Послушайте, не надо косить под дурочка! У вас были сегодня гости, точнее, гость. Так?

- У меня каждый день гости.

- Меня интересует Сидорин.

- Ах, Сидорин! Надо же, вы и это знаете.

- Я знаю все.

- А тогда что спрашиваете?

- Нет, вы посмотрите, как народ наглеет. Прямо на глазах. Святослав Алексеевич, последний раз советую не зарываться.

- Я и не зарываюсь. Если человек все знает, зачем ему подробности? Разве я не прав? А хотите знать, о чем мы с Сидориным говорили, спрашивайте без понтов.

- Ого! Как вы заговорили. Видно забыли...

- Нет, не забыл. Кстати, Сидорин тоже многое знает, и не только про меня, Георгий Александрович.

- Понятно. Славно он вас пошантажировал, если вы даже его на улицу проводить вышли. Как самого почетного гостя...

- Шантажировал? Я бы так не сказал... Честно говоря, ожидал, что Сидорин, располагая... тем, чем он располагает, поведет себя по-другому.

- Вы случайно на брудершафт с этим психом не пили?

- Представьте себе, нет. Да и посмотреть еще надо, кто больший псих – вы или он... Хорошо, вас интересует, о чем у нас шел разговор?

- И даже очень.

- У Сидорина ко мне была всего одна просьба: Толстикова и те иностранцы, ваши протеже, должны быть в равных условиях.

- В равных? Уважаемые люди и уголовница?

- Георгий Александрович, не будем торопиться: вот когда суд вынесет ей приговор, тогда я буду считать Толстикову уголовницей. Кстати, вы в курсе, что ее сегодня выпустили из следственного изолятора?

- Под подписку о невыезде.

- Но выпустили же.

- Не понимаю, кого я недооценил – вас или Сидорина.

- Не корите себя, Георгий Александрович, не надо. Такое случается со всеми, кто людей за пешек держит. А пешка возьмет, да и станет ферзем.

- А вы не боитесь...

- Вашего шантажа? Не боюсь. Я сейчас себя Одиссеем чувствую...

- Такой же жулик!

- Может быть, не спорю. Но я имел в виду другое. Сциллу и Харибду помните? Вы – Сцилла, Сидорин со своими журналюгами – Харибда. А я меж вами. И, будучи, как вы говорите, жуликом, честных людей все-таки различаю. Псих Сидорин, или не псих, но он честный человек. В отличие от вас, Георгий Александрович. И мне очень жаль, что Исаев попал под ваше влияние. Если встречу его... Надо же, положил трубку.

- Кто это был, Святик?

- Львовский. Помощник Исаева.

- Ты не чересчур резко с ним разговаривал?

- Он другого обращения не заслуживает.

- А мне казалось, что вы друг другу симпатизируете.

- Симпатизируем? Ты когда-нибудь видела двух змей, которые бы симпатизировали друг другу? – рассмеялся Рыбкин, но смех этот был горьким.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.014 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал