Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЭЛЕОНОР И СИМОН ДЕ МОНФОР




 

Элеонор была влюблена.

Самым заметным, самым умным и красивым мужчиной при дворе ее брата был, конечно, Симон де Монфор. Генрих тоже любил его, в чем она, к радости своей, успела убедиться. Но у Симона было много врагов. Она жила в страхе, что однажды они нападут на него.

Он предупредил ее сразу же:

– Англичане считают меня французом, французы – англичанином. И тем, и другим я не по душе.

Куда бы она ни отправилась, на прогулку или на охоту, он всегда оказывался возле нее. Иногда, правда редко, они осмеливались ускользнуть от всех и остаться наедине. И тогда Элеонор испытывала истинную радость. Она неслась на коне по густой траве, а чуть сзади нее скакал Симон, и она позволяла ему себя догнать, если он просил:

– Придержите коня, принцесса! Я хочу что-то сказать вам…

И они пускали коней шагом и говорили… говорили…

Симон был авантюристом – так он сам себя называл, а она – сестрой короля. Как странно, что у них нашлись общие темы для разговора, что они так хорошо понимают друг друга!

– Я тоже авантюристка. Иногда я так думаю про себя, – призналась она.

– Вы? Не может быть! Ни за что не поверю. – Почему? Разве все принцессы обречены вести скучную жизнь?

– Вовсе не обязательно. Некоторые принцессы далеко не скучают, – улыбнулся Симон.

– Я как раз хочу быть такой. Я решила жить так, как пожелаю.

Она поведала ему историю своей жизни, а он ей – своей.

Если бы его дед, владетельный граф Монфор и Эвре, не женился на сестре эрла Честера и не получил в приданое за женой богатое поместье, Симон никаких дел с Англией не имел бы.

– Подумайте об этом! Мы бы с вами никогда не скакали рядом по английским лугам.

Он смеялся, глаза его искрились, но ей казалось, что за каждым произнесенным ею и им словом кроется какой-то иной, более глубокий смысл.

– Их сын Симон, – продолжал рассказывать о своей родословной ее спутник, – одно время возглавлял крестовый поход против альбигойцев. К нему перешли титул эрла Честера и половина фамильных владений.

– Вы, значит, сын крестоносца?

– Да. На меня пал отчасти отблеск отцовской славы. Мой старший брат л'Амори передал права на собственность мне, вот я и явился в Англию требовать возврата владений.

– Кажется, дела ваши идут успешно.

– Во всяком случае, ваш брат добр ко мне.

– Да он без ума от вас! И, честно говоря, я могу его понять.

– Это значит для меня больше, чем все королевские благодеяния.

– Не может быть!

– Клянусь!

– Тогда я изменю свое мнение о вас. Я думала, что вы расчетливее.

– Это как покажет будущее, моя дорогая принцесса. Вполне вероятно, вы убедитесь, что я очень расчетлив.



– И как долго придется ждать, когда вы покажете свое истинное лицо?

– Надеюсь, что недолго.

Элеонор ликовала. Ей казалось, что он уже близок к признанию в любви.

В своих чувствах к Симону она уверилась давно.

– Ваш брат определил мне пенсион в четыреста марок. Если к тому же я верну свои владения, то стану просто богачом. Но не забуду тех, кто помог мне на первых порах.

– Королевская пенсия, должно быть, очень важна для вас.

– Не так важна, как выражение глаз сестры короля, когда она смотрит на меня.

– Для здравомыслящего мужчины пенсион в четыреста марок весомее, чем взгляд какой-то женщины.

– Совсем не так, – живо возразил Симон.

И в такие моменты, как этот, она обычно пришпоривала коня и уносилась прочь, потому что была счастлива и ей хотелось мчаться и дышать ветром, в котором ей слышалась песнь любви.

Элеонор старалась раскрыть ему свою душу, объяснить, как она жила раньше.

– Девочкой меня выдали за зрелого Уильяма Маршала. Так поступили потому, что опасались его перехода на сторону французов, а я была еще совсем крошкой.

Она наклонилась и показала рукой почти у самой земли, какого роста тогда была.

Симон улыбнулся и воскликнул:

– Бедное дитя!

– После брачной церемонии муж тут же уехал в Ирландию. Я оставалась в королевском дворце с сестричкой Изабеллой и нашей старой няней Маргарет Биссет. Изабелла теперь германская императрица, и Маргарет живет у нее.

– Вам тоже найдут мужа, не сомневаюсь в этом.

– Я не соглашусь… если это не будет мой собственный выбор.

Симон спросил не без лукавства:

– А когда такой момент наступит, хватит ли у вас сил противостоять братьям?



– У меня достаточно сильный характер. Я хорошо себя знаю.

– Короли, епископы, бароны, лорды… они могут быть очень настойчивы.

– Я тоже могу быть настойчивой. Принцесса, однажды выданная замуж ради государственных интересов, имеет право в следующий раз сама определить, когда и с кем ей идти под венец.

– И вы думаете, вам позволят?

– Я сама себе хозяйка.

– О! Вы, принцесса, столь же дерзки и храбры, сколь и прекрасны. В вас есть качества, которые я больше всего ценю в женщине, – красота и независимость.

– Я рада, что хоть чем-то нравлюсь вам, милорд.

– Надеюсь, что, проводя время со мной, вы не жалеете об этом. Как мне хочется быть вам приятным!

Никто с ней раньше так не разговаривал. Она чувствовала, что в каждой его фразе, в каждом произнесенном им комплименте скрывается признание в любви.

Но возможно ли для нее выйти замуж за человека без состояния? Ведь у него пока нет почти ничего за душой, кроме спорных прав на какие-то владения. А эти права еще нужно доказать. Впрочем, он уже успел заручиться дружбой с королем и завоевать любовь сестры Генриха.

Мало это или много – покажет время. Элеонор одновременно и тревожилась, и сгорала от любопытства. Что скажет братец Генри и как он поступит, когда она заявит ему о своем желании выйти замуж за де Монфора?

Генрих должен был бы быть сейчас более расположен к задушевной беседе и стать снисходительным к порывам влюбленных сердец, потому что сам недавно заимел невесту. Он добился наконец заключения брачного договора, и будущая королева уже жила при дворе.

Элеонор – так ее звали – была очень молода и очень красива. Она приехала из Прованса, чтобы стать английской королевой. Была она немного избалована и капризна и все делала по-своему, но Генрих ничего не замечал, радуясь тому, что у него появилась невеста. Он был так заворожен ее красотой, что совсем размяк и значительно подобрел, это было тотчас всеми замечено в его окружении.

Сестра надеялась найти у “обновленного” Генри понимание и даже сочувствие. Решение она приняла, когда влюбленные в очередной раз оказались в лесу и отделились от всей компании, что стало для них уже привычным и повторялось с таким постоянством, что не могло остаться не замеченным другими придворными.

Симон заговорил с принцессой напрямую:

– Конечно, мало нашлось бы людей некоролевского происхождения, кто бы осмелился просить руки сестры короля.

Но Симон де Монфор с самого начала заявлял, что он человек необычный. Он верил в свою звезду, он собирался, пройдя по жизни, оставить свой след в истории. Он был отмечен печатью Всевышнего – так он считал и так считала Элеонор. Поэтому он мог позволить себе дерзкий поступок.

Он обратился к принцессе на “ты”:

– Ты знаешь, что я люблю тебя.

Она не стала изображать удивление:

– Да, я знаю это.

– И ты любишь меня, – убежденно произнес Симон.

Элеонор не стала отрицать этого.

– Когда мужчина и женщина любят друг друга, их любовь должна увенчаться брачными узами. Согласна со мной?

– Да, – был ее ответ.

– И как мы поступим? – спросил он.

– Мы поженимся.

– А ты готова к этому, Элеонор?

Она протянула ему руку, он ей свою. Их руки соединились в пожатии. Их кони замерли в неподвижности, словно ощущая торжественность момента.

Как светились его глаза!.. Он видел свое будущее.

– Значит, главное решено. Мы должны… – он сделал на слове “должны” ударение, – обвенчаться.

– Да, это решено.

– Боже, как я люблю тебя, Элеонор! – воскликнул Симон. – Ты и я – мы родились друг для друга. Мы оба отважны, не правда ли? Мы готовы взять от жизни все, что пожелаем.

– Только так и надо жить, – откликнулась она.

– Да, ты права. Ну и что дальше? – спросил Симон слегка подзадоривая ее.

– Ты спрашиваешь меня, что дальше? Я тебе отвечу. Мы поженимся.

– Тайно?

– Нет, я оповещу короля.

– Даст ли он согласие?

– Думаю, да… если мы проявим осторожность. Нельзя, чтобы другие узнали… Ричард, лорды… они станут возражать.

– Симон де Монфор и принцесса Элеонор… – задумчиво произнес он. – Конечно, они скажут, что я недостоин брака с тобой.

– Мы оба знаем, что это не так. Я поговорю с братом. Он сам познал, что есть любовь, и будет снисходителен к нам.

– Да, он под башмаком у своей Элеонор. Разумеется, он ее любит, но не так сильно, как я тебя.

– Откуда ты можешь знать? Мне кажется, он ее боготворит!

– Это неразумное дитя? Ею можно любоваться, но не любить. Что она знает о жизни?

– Зато она хорошо знает, как получить от Генри все, что ей хочется. Может, и я добьюсь от брата того же.

Наступило Рождество, и все собрались в Вестминстере. Король был по горло занят приготовлениями к празднеству, желая показать недавно обретенной им королеве, насколько он щедр и гостеприимен.

Элеонор все не решалась подступиться к нему. Ведь если он откажет, это сделает ее брак с Монфором невозможным. Различные варианты возникали у нее в уме. Король мог даже заключить Симона в тюрьму, четвертовать, приказать убить тайком…

Нет, конечно, все это ерунда. Генрих никогда не проявлял чрезмерной жестокости, не поступал подобным образом. На своего отца он в этом не походил. Он был человеком миролюбивым.

И все же она понимала, что сильно рискует. Разговаривая с Симоном, она ощущала себя полной отваги и храброй до безрассудства, но вдали от него к ней возвращалось чувство реальности.

Ей пришло в голову, что есть человек, с которым она могла бы без опаски посоветоваться. Сестрица ее Джоанна жила при Вестминстерском дворе еще с сентября, после паломничества в Кентербери вместе с королем Генрихом и со своим мужем Александром. Король Александр сейчас уже вернулся к себе в Шотландию, но Джоанна задержалась, чтобы встретить праздник в кругу семьи.

К ней и обратилась Элеонор за советом, когда сестры встретились на Рождество. Занятая своими собственными переживаниями, Элеонор все же не могла не заметить, как бледна ее старшая сестра. Бедная Джоанна, казалось, таяла на глазах. Она придумывала предлог за предлогом, чтобы подольше задержаться в Англии, но и это не помогало ей. Несколько недель она провела, не выходя из своей спальни, и с ужасом ждала дня, когда ей все-таки придется уезжать в Шотландию.

Рядом с ней Элеонор выглядела цветущей, и ей было немного стыдно, что она занимает больную сестру своими проблемами.

Элеонор спросила с участием, как Джоанна себя чувствует.

– Мне лучше, – заверила ее Джоанна. – Так всегда бывает, когда я попадаю в Англию.

“Как мне жалко ее!” Элеонор преисполнилась сочувствием к сестре, но тут же подумала, что за Симоном она бы последовала с радостью куда угодно. Ясно, что бедная Джоанна не испытывала подобных чувств к Александру.

– Я хочу кое-что сказать тебе, Джоанна, но только под секретом, под большим секретом… Мне нужен твой совет.

Джоанна улыбнулась сестре:

– Буду рада помочь, если смогу, ты же знаешь.

Элеонор кивнула:

– Я влюблена и хочу выйти замуж.

Джоанна сразу встревожилась:

– Многое зависит от того, кто он. Сочтут ли его подходящим мужем для тебя?

– Для меня он единственный на свете, кто мне подходит.

– Я не это подразумевала, Элеонор.

– Я знаю. И могу предположить, что он как раз тот человек, кого назовут совершенно неподходящим.

– О, моя бедная, несчастная сестричка!

– Не называй меня так, я совсем не бедная и не несчастная, раз Симон любит меня!

– Симон?

– Симон де Монфор.

Джоанна, нахмурившись, сдвинула брови.

– Не сын ли он того полководца, который воевал с альбигойцами?

– Да, он его сын. Мы собираемся обвенчаться – и неважно, что про нас будут говорить. Если мы уедем во Францию… если мы сбежим отсюда…

Элеонор подняла глаза на сестру и увидела, что Джоанна смотрит на нее с искренним восхищением.

– Ты права, Элеонор, – сказала Джоанна, просветлев. – Если ты любишь… и он любит тебя, не позволяйте никому встать у вас на пути. Первый раз тебя выдали замуж насильно по государственным соображениям, теперь свобода выбора за тобой.

Элеонор потянулась к сестре и обняла ее. Хрупкость Джоанны поразила Элеонор, но в глазах сестры она углядела огонь.

– Боюсь, что ты все-таки не поняла меня до конца, – мягко сказала Элеонор.

– Я все поняла, моя маленькая сестричка, я тоже любила когда-то… Я рада, что это было в моей жизни, пусть даже любовь не принесла мне счастья.

– Ты была влюблена, Джоанна? – удивилась Элеонор.

– Да, но это было так давно. Или мне кажется, что давно.

– Я слышала, что тебя совсем юной отправили в Лузиньян.

– Да… к человеку, который должен был стать моим мужем. Я очень боялась его, но потом научилась не бояться. Я узнала, что он за человек. Он был такой добрый, такой светлый…

– И ты полюбила его? – воскликнула Элеонор. – Но ведь он женился на нашей матери!

– А ты помнишь нашу мать, Элеонор?

– Очень смутно.

– Она обладает способностью завлекать мужчин. Я не могу объяснить, в чем заключаются ее чары, но я не встречала женщины, подобной ей… Это какое-то колдовство, недобрая, темная сила… И она пользуется этой силой, чтобы привязывать к себе людей. И Хьюго Лузиньяна она связала по рукам и ногам. А мне пришлось удалиться и… выйти замуж за Александра.

– Как ты несчастна, Джоанна!

– Это было так давно, что сейчас и говорить об этом не стоит. Зато теперь я королева Шотландии.

– Жалкое вознаграждение за потерянную любовь!

Джоанна опустила на головку сестры свою исхудавшую руку, на которой ясно выступали голубые вены. Этим жестом она как бы благословляла Элеонор.

– Не упускай возможности обрести счастье, а то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Элеонор в ответ расцеловала сестру и ощутила соленый вкус слез, текущих из глаз Джоанны.

– Попробуй уговорить брата, – напутствовала ее Джоанна. – Может, в такое время, как сейчас, он проявит сочувствие к любящим сердцам, но будь очень осторожна.

Генрих принял сестру с показным радушием. Однако все мысли его были заняты предстоящей свадьбой и тем, как получше угодить своей невесте. Будущая королева была молода, но очень горда и заносчива. Вторая дочь графа Прованского, она рано созрела под южным солнцем. Ее старшая сестра уже была замужем за французским королем Людовиком.

Девица, доставшаяся Генриху, была не только красива, но и образованна. Стихи, сочиняемые ею, пользовались большим успехом. Она прекрасно танцевала, а исполнение ею романсов было безукоризненно и соответствовало вкусам того времени.

Генрих был особенно доволен будущим браком по той причине, что братец его Ричард ранее уже познакомился с принцессой Прованской и восхвалял ее внешность и таланты.

Генрих знал, что Ричард был сам готов жениться на ней, но по собственной глупости лишил себя этих надежд, так как вновь прилепился к своей Изабелле. Генрих злорадно потер руки. Братец сам себе натянул нос, женившись на стареющей Изабелле и не добившись от Папы разрешения на развод. Это был тот самый редкий случай, когда Генрих одержал верх над младшим братом и теперь мог вволю посмеиваться над ним.

Он пребывал в состоянии некоторой эйфории – улыбался каким-то своим мыслям и витал в облаках. Элеонор тотчас уловила его настроение, ибо сложное положение, в которое она попала, обострило ее разум и чутье.

Начала она с излияний по поводу того, как радуется счастью своего брата-короля, как очаровательна его будущая королева. И как удачно складывается, что ему не придется долго ждать дня свадьбы.

В ответ Генрих стал многословно распространяться о совершенствах своей невесты и восхвалять прелести семейной жизни, что облегчало задачу Элеонор…

– Если бы и на мою долю выпало подобное счастье!.. – вздохнула она.

– Бедненькая моя сестрица! Ты была замужем за Уильямом Маршалом, а это, конечно, совсем не то, что я, например, переживаю сейчас.

– О мой удачливый брат! Никто так не радуется вашему счастью, как я. И я знаю, что вы охотно, будь это в вашей власти, помогли бы мне испытать хоть малую толику блаженства, какое досталось вам.

Генрих широко улыбнулся и раскинул руки, как бы обнимая всех и все вокруг.

– Дорогая Элеонор, я бы желал, чтобы весь мир был так же счастлив, как я!

– Я могла бы испытать почти схожие чувства… если б это стало возможным.

Генрих вопросительно уставился на нее, и тогда она, набравшись мужества, продолжила:

– Я влюблена. Я хочу выйти замуж и молю вас помочь мне… Я уповаю на ваше понимание и отзывчивость.

– Сестра, ты меня озадачила. Кто этот человек?

– Симон де Монфор.

С полминуты Генрих хранил молчание. Элеонор пребывала в полном замешательстве. В ее голове закрутился вихрь самых ужасных предположений, возникла безумная идея сейчас же бежать из королевских покоев, а затем из Англии.

Губы Генриха медленно растянулись в улыбке.

– Он отважный малый… Я об этом догадывался, но не думал, что прав до такой степени.

Элеонор кинулась к нему, схватила его за руку, воскликнула:

– Генрих! Вы после долгих ожиданий достигли высот блаженства… Не закрывайте мне дорогу в тот же рай… мне, сестре вашей, которая уже достаточно настрадалась в браке с нежеланным супругом и годами была отрезана от вашего двора.

Генрих высвободил руку и мягко возложил ладонь ей на голову.

– Я помогу тебе, но… втайне. Никто не должен об этом знать.

– О, мой любимый, мой драгоценный брат! Я ничего больше не прошу у вас.

Генрих, продолжая милостиво улыбаться, еще раз напомнил ей, что она должна держать рот на замке и только при этом условии он сделает так, что ее желание исполнится.

 

Элеонор торопилась увидеться с Симоном, но такая возможность представилась, только когда она в кавалькаде придворных кавалеров и дам отправилась на прогулку в окрестные леса. До этого она страшилась даже приблизиться к Симону, чтобы не нарушить данное королю обещание сохранять полную секретность.

Генрих вполне мог передумать, если бы узнал, что их дерзкий план раскрыт. Многие бароны завидовали Симону де Монфору, а то, что он вознамерился жениться на сестре короля, непременно подлило бы масла в огонь. Амбиции молодого рыцаря уже были им поперек горла. Они готовы были пойти на любое злодейство, лишь бы прервать его упорное восхождение наверх.

Влюбленная парочка удалилась в чащу, и, когда листва скрыла их от посторонних глаз, Элеонор сказала:

– Я говорила с Генрихом, он нам поможет.

Симон был настолько поражен, что сперва даже не выказал радости.

– Не могу поверить…

– Я выбрала подходящий момент. Он был на седьмом небе от счастья, так он восторгается своей невестой. Я ему польстила. Генрих всегда был падок на лесть.

– Бог мой! – вдруг ожил Симон. – Значит, скоро ты будешь моей женой?

– Да, причем медлить нам нельзя. Он может передумать.

– Это правда. Тогда поженимся сразу после Рождества. О, ты умнейшая из принцесс!

– Ты скоро обнаружишь, что я проявляю ум и волю всегда, когда добиваюсь того, что мне хочется.

– Я уже предвижу, что моя жена окажется крепким орешком.

Элеонор с пленительной улыбкой пожала плечами.

Но вместе с радостью и тревога поселилась в их душах. В молчании они продолжили путь по лесу и набрели на часовню, будто спрятавшуюся в лесной чаще, поджидая их. Именно Элеонор настояла, чтобы они здесь спешились, привязали лошадей и возблагодарили у алтаря Господа, а также попросили его помогать в дальнейшем.

– Это верно, помощь Всевышнего нам не помешает, – резонно заметил Симон.

В часовне было сумрачно, тускло светила одинокая лампада. Они преклонили колени у алтаря и помолились.

Когда Элеонор подняла глаза и взгляд ее упал на распятие, она вдруг перенеслась мысленно в недалекое прошлое и вспомнила, как стояла она так же на коленях перед распятием бок о бок с архиепископом Кентерберийским. Дрожь пробрала ее, она не могла никак с собой справиться. Ведь в тот день она сказала, что примет обет целомудрия и посвятит себя служению Богу. Как она была легкомысленна!

Но ведь в то время она еще не встретила Симона.

Никто не принуждал ее давать обещание, которое она позднее нарушила. Как отнесется Господь к клятвопреступнице? Не послал ли Он на землю Симона как искушение, испытывая ее твердость?

Нет-нет! Зачем ей сейчас об этом думать?

Они поднялись с колен, и когда Симон взял ее за руку и повел из сумрачной часовни к выходу, к свету и теплу, он очень удивился, почему она так дрожит. И спросил ее об этом.

– Там было так холодно… в часовне.

Больше она ничего ему не сказала.

 

Холодно было и в январский день, когда Элеонор стояла рядом с братом, и король отдавал свою сестру замуж за рыцаря де Монфора, предварительно заставив священника поклясться соблюдать тайну.

Она не могла поверить своему счастью, но в то же время страх, охвативший ее в той далекой лесной часовне, не отпускал Элеонор.

Она напрасно убеждала себя, что грех ее ничтожен, что слова, сказанные ею Эдмунду, сорвались с ее языка случайно, в приступе острой тоски и неверия в возможность найти родственную душу в окружающем ее жестоком и корыстном мире. Эдмунд вряд ли воспринял их как обещание стать затворницей… А если нет?

Элеонор вспомнила суровое аскетичное лицо праведника. Люди, обрекающие себя на самопожертвование, могут быть очень жестоки к ближним своим и непреклонны.

Глупо, конечно, с ее стороны портить себе праздник подобными размышлениями. Все складывается так хорошо. Генрих дал согласие на их брак и даже самолично участвует в свадебной церемонии. Но ведь он ничего не знает о том давнем разговоре, о сцене, разыгравшейся перед распятием.

А когда Эдмунд расскажет ему…

Нет! Она отказывалась даже думать о том, что тогда произойдет.

На выходе из храма Генрих ощутил некоторое раскаяние по поводу содеянного, и это отразилось на его лице. Желая осчастливить любимую сестренку, не поступил ли он с излишней поспешностью? Его стали одолевать сомнения.

Он произнес резко:

– Никому ни слова! Все держите в секрете!

Элеонор с искренним пылким чувством поцеловала руку короля.

– Дорогой брат, благороднейший из королей! Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня!

Это, казалось, удовлетворило Генриха, но только на время… пока он вновь не стал терзать себя сомнениями.

 

С каждой неделей холода усиливались. Ветер со свистом врывался в дворцовые покои, и их обитателей не могли согреть даже огромные поленья, пылавшие в каминах.

Джоанна все мучительней захлебывалась кашлем, и, когда Александр прислал гонца с вопросом, чем вызвано ее столь долгое отсутствие, она пришла в полное отчаяние, но тотчас стала готовиться к отъезду.

Элеонор много времени проводила с сестрой. Джоанна знала о состоявшейся свадьбе, и ей было радостно видеть сестру счастливой.

“Как хорошо, что есть кто-то, с кем можно поделиться сокровенной тайной!” – признавалась Элеонор Симону.

Бедная Джоанна! Если бы только она могла познать такое блаженство! Конечно, Александр совсем не то, что Симон. Элеонор удивляло, почему замужество Джоанны считалось удачным. Да, конечно, у Джоанны было все – все, кроме счастья.

“Как странна и причудлива жизнь!” – размышляла Элеонор.

Они разговаривали в холодной комнате. Элеонор съежилась на стуле, а Джоанна лежала на кушетке, укрытая несколькими шкурами, и все равно не могла согреться.

– Тебе нельзя сейчас уезжать, – сказала Элеонор. – Подожди хотя бы, пока не потеплеет.

– Александр уже потерял терпение. Мне надо было вернуться еще до наступления зимы.

– Чепуха. Почему ты не можешь погостить у брата со своей семьей столько, сколько тебе захочется?

– Моя семья не здесь, а в Шотландии. Я должна жить там. Но я была счастлива повидать Генри и рада, что ты теперь опять замужем.

– Только я обязана держать это в секрете.

– А тебе это, по-моему, даже нравится. Признайся! Не придает ли подобная ситуация пикантность вашим отношениям?

– В этом нет нужды, – ответила Элеонор.

– Но будете ли вы так счастливы всегда, как сейчас? – развивала свою мысль Джоанна.

– Таковы наши намерения.

Ответ Элеонор прозвучал чересчур сухо, но она тут же постаралась загладить это.

– Когда Симон получит обратно свои замки, ты часто будешь навещать нас.

– С удовольствием.

Джоанна закашлялась и уже не могла остановиться. Элеонор испугалась. Ей показалось, что сестра вот-вот задохнется. Джоанна откинулась на подушки. Элеонор увидела на ее губах кровь и вздрогнула.

– Дорогая! Что я могу сделать для тебя?

Элеонор пробыла с сестрой до темноты. В молчании каждая из них думала о своем. Вдруг Джоанна подала голос:

– Элеонор, ты здесь?

– Да. Тебе что-нибудь нужно?

– Приведи Генри. Пожалуйста…

– Генри?

– Я думаю, ему следует быть здесь.

Элеонор вышла из комнаты. Прошло полчаса, прежде чем она отыскала короля и привела его в спальню Джоанны.

Они вошли с зажженными свечами, и вид сестры, распростертой на подушках, сразу вызвал у них дурное предчувствие.

Генрих опустился на колени возле кровати, взял Джоанну за руку.

– Дорогой брат, – произнесла Джоанна, – не кажется ли тебе, что это конец?

– Ерунда, – нарочито бодро заявил Генрих. – Мы оставим тебя здесь, в Вестминстере. Ты не вернешься в Шотландию, пока врачи не вылечат тебя.

Джоанна покачала головой и сказала:

– Элеонор… сестра…

– Я здесь, Джоанна.

– Да благословит Господь вас обоих! А ты будь счастлива…

– Мы все будем счастливы, – поспешил заверить ее Генрих.

– Помоги мне, – попросила Джоанна, и Генрих приподнял ее на подушках.

– И я счастлива быть с вами… здесь, в Англии… Я рада, что приехала домой умирать.

Оба – и Генрих, и Элеонор – не могли произнести ни слова. Невольно они отвели взгляды от умирающей сестры.

– Генри… я хотела бы лежать в Дорсете, в обители Тарнет…

– Ты окажешься там, когда придет твое время. Но до этого еще далеко, сестренка, – хрипло произнес Генрих.

Она покачала головой и улыбнулась.

– Как ласково ты обратился ко мне… Редко ты называл меня сестренкой…

Еще некоторое время они провели в молчании. Потом Генрих убрал руку, поддерживающую Джоанну, и опустил ее голову обратно на подушки.

– Она отошла…

Элеонор прикрыла глаза рукой, пряча слезы.

 

Невозможно было долго держать в тайне брак принцессы Элеонор с Симоном де Монфором.

Когда Ричард Корнуолл узнал, что это произошло с согласия короля, он пришел в неописуемую ярость. Сам он все сильнее испытывал неприязнь и даже отвращение к своей дряхлеющей супруге. Каждый раз, когда он видел Изабеллу, ему казалось, что она постарела еще на несколько лет. Он не осознавал, что и она замечает, как изменилось его отношение к ней, и из-за этого она проводит ночи без сна, а дни – в постоянной тревоге.

Симон де Монфор вызывал наибольшую неприязнь в дворцовых кругах. Он был чужеземцем, а Генрих почему-то всегда благоволил к иностранцам, но сейчас еще больше, так как его жена привезла из Франции множество друзей, подруг и родственников, и милости, на которые рассчитывали англичане, доставались пришельцам с континента.

Бароны начали сплачиваться вокруг Ричарда. Он уже имел крепкого сынишку, а король пока оставался бездетным. К тому же у Генриха не было той силы воли, которая привлекала бы к нему людей. Наоборот, в нем ощущалась некая слабость и непоследовательность, и этим сплошь и рядом пользовались беспринципные и наглые советники и фавориты.

Дурные качества его натуры постепенно стали известны всему населению Англии. Подчас они заставляли его поступать несправедливо по отношению к одним, а других почему-то незаслуженно осыпать щедротами и возвышать.

Ричард явился к Генриху и дал волю своему возмущению. Он позволил себе непристойно кричать на короля.

С негодованием он задал брату коварный вопрос: ему хотелось бы знать, на каком основании Генрих дал свое согласие на брак, который вызвал недовольство самых уважаемых людей в стране, тех, кто, несомненно, имел право сказать свое слово при выборе супруга для сестры короля.

– Пусть не суются не в свое дело, – рассердился Генрих. – Я разрешил, и этого достаточно.

– А вот и нет! Следовало поставить этот вопрос на открытое обсуждение. А вы предпочли действовать тайком.

– Заруби себе на носу, братец! – вскричал Генрих. – Я никому не подотчетен, я действую так, как мне угодно!

– То же самое частенько повторял наш незабвенный родитель!

Подобный упрек бросали в лицо Генриху неоднократно с той поры, как он взошел на трон. И никогда не попадали мимо цели: Генрих всегда приходил при этом в бешенство.

– Берегись, Ричард! – зловеще произнес король.

– Кому из нас надо беречься, так это вам! Уже все королевство ропщет.

– У кого руки загребущие, всегда будут роптать. Недовольные мутят воду, чтобы под шумок наловить рыбки.

– А вот вы свою рыбку упустили, братец! Наша сестра – невеста королевской крови, ее опекает государство. Вы хоть понимаете, что это значит?

Генрих взорвался:

– Я знал, что делаю! У меня были на то свои причины…

– Интересно, что за причины побудили вас отдать нашу сестру в руки… авантюриста?

– Хорошо, я скажу тебе. Он соблазнил Элеонор. Я решил, что лучше будет уладить это дело без огласки, тайно поженив их.

Сказав это, Генрих покрылся бледностью. Он солгал, а значит, согрешил.

А если он сказал правду? Ведь кто знает, как все было на самом деле? Тогда никто не посмеет упрекнуть его за разрешение на подобный брак.

– Надо было четвертовать этого мерзавца Монфора, – вскричал Ричард, – который соблазнил столько женщин за свою не такую уж долгую жизнь!

– Элеонор настаивала на свадьбе, – продолжал между тем Генрих. – Будем надеяться, что из него получится хороший муж.

– Я вытрясу душу из негодяя! – кипятился Ричард.

– Ради Бога, но сестру ты здорово огорчишь. Этот малый ей по сердцу.

– Нищий авантюрист… и принцесса, наша сестра! Что может быть между ними общего?

– Перестань, Ричард. Они души друг в друге не чают. Ведь ты женился на той, кого сам выбрал, не забывай об этом. И я не возражал… А Элеонор мы отдали за Маршала, когда это было нужно государству, не спросив ее. Дадим же ей на этот раз пожить в любви с тем, кого она выбрала.

– …и кто соблазнил ее до брака!

– Это лишь мое предположение, – уточнил Генрих осторожно.

Будто подхваченный бурей, Ричард вылетел из королевских покоев, оставив брата рассерженным и уязвленным.

“Ричард вел себя так, словно король он, а не я”, – с обидой подумал Генрих, но тут же мысленно рассмеялся, вспомнив о стареющей супруге Ричарда и о собственной юной соблазнительной королеве.

 

Эдмунд Рич, архиепископ Кентерберийский, прибыл к королю, чтобы объявить о своей озабоченности по поводу замужества принцессы Элеонор.

– У меня есть особые причины для беспокойства, – начал беседу архиепископ.

– Брак был заключен по всем правилам, – заверил его король. – Я сам присутствовал на церемонии.

– То, что я намерен сказать вам, весьма печально, – сказал Эдмунд. – Ваша сестра, вдова Уильяма Маршала, дала обет безбрачия и нарушила его. В глазах Господа это смертный грех.

Генрих ощутил невыносимую тоску. Почему они все не оставят Элеонор и де Монфора в покое? Неужели им ненавистно видеть молодую пару счастливой? Или настолько их мучает зависть, что они готовы любыми способами разрушить их счастье?

Конечно, Эдмунд – святой праведник. Волосяные вериги исцарапали его кожу, он исхлестал себя завязанными в узлы веревками. Он почти ничего не ест, никогда не спит в кровати. Ночи проводит в молитвах, стоя на коленях. Нельзя ожидать от подобного человека, чтобы он одобрил плотское влечение Элеонор и Симона друг к другу. Его возражениями можно было бы и пренебречь, но…

Но если и вправду, Элеонор дала обет безбрачия, то о чем она думала, когда нарушила его? Ужас!

– Я ничего не знал об этом, архиепископ, – поспешно произнес Генрих.

– Она дала его в моем присутствии. Неважно, что мы были наедине, без свидетелей. Обет есть обет, и она подвергла свою бессмертную душу большой опасности.

– Я не думаю, что Господь так уж сурово отнесется к ней. Вы знаете, что за Маршала ее выдали замуж еще неразумным ребенком. А нового мужа она искренне полюбила…

– Милорд, я вижу, что вы не поняли ничего из того, что я вам сказал. Может ли так быть, что вы, король, забыли о своих обязанностях перед церковью? Если это так, то неудивительно, почему наше королевство охвачено смутой.

“Проклятье на твою голову, настырный святоша!” – подумал Генрих и тотчас испугался столь кощунственной мысли. Одна была надежда, что надзирающий за ним ангел не успеет внести эту мысль в список его прегрешений.

– Я поговорю с сестрой, – пообещал Генрих.

– Этого мало, милорд! Ей надо получить специальное освобождение от обета у Папы Римского.

Генрих вздохнул и… послал за сестрой.

Элеонор с трепетом вошла в покои короля. Она пребывала в постоянной тревоге с тех пор, как стало известно о ее замужестве.

Симон сказал, что им надо готовиться к бегству из страны. Сам он посетил Ричарда и униженно молил его о прощении. Он принес с собой подарки и попытался объяснить новообретенному шурину, что поступками его руководила лишь безумная любовь к Элеонор. Ричард дары принял, все выслушал и предупредил, что у Симона могут возникнуть трения с архиепископом по поводу какого-то дурацкого обета, данного Элеонор когда-то давным-давно.

– От церкви следует ожидать самых больших неприятностей. Попы – зловредные люди.

Между двумя мужчинами возникло некое взаимопонимание. Ричарду пришло в голову, что, если бароны, сплотившись вокруг него, пойдут войной на короля, Симон де Монфор станет полезным союзником.

Он сказал, что готов понять чувства Симона и знает сестру свою как женщину, обладающую сильной волей и самостоятельным складом ума, несмотря на молодость. Если она задумала выйти замуж за де Монфора, то тому, конечно, ничего не оставалось, как только подчиниться ее желаниям. Из таких пут уже не выберешься!

Тут они оба рассмеялись, и гнев Ричарда совсем улетучился.

Но не так просто было умилостивить праведного архиепископа. Колени Элеонор дрожали, когда она предстала перед старцем. Его огненные очи пронзали, казалось, ее мозг. В памяти ожила сцена их совместного коленопреклонения, она вновь воочию увидела свет, излучаемый распятием.

Генрих сказал:

– Архиепископ сообщил мне печальные новости.

Элеонор постаралась взглянуть в лицо старца с решимостью, уповая на то, что он не заметит, как она дрожит с головы до ног.

– Очевидно, – начал Эдмунд, – вы забыли, леди, данный вами обет…

– Я не воспринимала это как обет, милорд.

– Значит, вы дали обет, который на деле не считали обетом? Я попросил бы вас не усугублять дерзкими и легкомысленными заявлениями вашу вину перед Господом. Грехов за вами числится и так немало.

– Я была молода и неопытна. Я только сказала тогда, что в женской обители мне будет спокойнее.

– Осторожнее, леди! Ложь вашу слышат небеса.

Элеонор пропустила мимо ушей восклицание священника и продолжила с отчаянной решимостью:

– …но у меня теперь есть муж, которого я люблю. Я не думаю, что Господь сочтет это грехом.

– Вы нарушили обещание, данное Ему. Каждый раз, когда вы ложитесь с мужчиной в постель, вы оскорбляете этим Господа и Святую церковь.

– Я так не считаю.

– Вы… глупая девчонка!

– Ну уж нет! – взвилась Элеонор. – Я никакая не девчонка, а взрослая и счастливая замужняя женщина!

Генрих не мог не восхищаться сестрой. Конечно, он должен почитать праведного архиепископа, но все-таки какова Элеонор! Ведь кажется, что ей совсем безразлично, как к ней отнесется служитель Божий или даже сам Господь.

Генрих в глубине души ожидал от Всевышнего немедленных действий. Господь мог, например, тут же сделать Элеонор немой или слепой… или наказать бесплодием. Впрочем, Генрих не ручался за последнее – это дело будущего, но первых двух страшных наказаний Элеонор определенно избежала.

– Вы дали Господу повод для великого огорчения, – заявил старец.

– На свете так много монахинь и так мало счастливых жен, – сказала Элеонор.

– Бесстыдница! – крикнул святой праведник.

– Это я-то? Неужели? – в ответ расхохоталась Элеонор.

– Прошу тебя, будь осторожна, сестра, – с неожиданной лаской в голосе предупредил ее Генрих. Больше всего он желал скорейшего окончания неприятной сцены.

Поэтому он поспешил высказаться, прежде чем архиепископ успел раскрыть рот для очередного выпада против Элеонор:

– Скажите, милорд архиепископ, что должна сделать моя сестра? Мы же не можем расторгнуть брак? Умоляю, посоветуйте что-нибудь.

– Прошение об освобождении от обета должно быть послано в Рим незамедлительно.

– Это будет сделано, – пообещал Генрих.

Архиепископ обратил к Элеонор ледяной взгляд.

– Только один человек отправится к его святейшеству с прошением. Один и без всякой свиты. Пусть это будет Симон де Монфор.

Как она ненавидела в этот момент святого старца! Он не в силах разрушить их брак, но смог хитростью надолго разлучить их.

Однако решение это пришлось Генриху по душе. Пока де Монфор будет отсутствовать, бароны немного поостынут.

Зато Элеонор рассердилась не на шутку. Она знала, что добром это не кончится. Ей придется заплатить дорогую цену за возмутительный в глазах церкви и знати поступок. Но все же в чем-то она победила. Она останется супругой де Монфора, который все-таки когда-нибудь к ней вернется.

 

Печаль Элеонор из-за временной разлуки с Симоном несколько смягчилась открытием того, что она беременна. Возможно, Папа Римский, узнав, что брак получил вполне весомое подтверждение, придет к выводу, что ничего другого не остается, как пожаловать ей церковное освобождение от обета.

Своим чередом, пропутешествовав в Рим туда и обратно, Симон возвратился в Англию, а сынишка Элеонор появился на свет в замке Кеннелоу. Элеонор решила назвать его Генрихом в честь старшего брата, чем очень порадовала короля.

Стремясь показать, что Элеонор полностью прощена, он пожаловал молодым супругам графство Лестер, а Симону – титул эрла.

Сам Генрих в это время пребывал в величайшем волнении из-за беременности королевы. Когда родился мальчик, названный Эдуардом, он ликовал безмерно.

К сожалению, у Симона оставалось много долгов еще со времен его жизни во Франции. Средств, чтобы расплатиться, он не имел, и кредиторы отправили векселя к королю.

Генрих взбеленился. Ему показалось, что сестра злоупотребляет его добротой. Она льстит ему, когда ей что-нибудь нужно, а под шумок обделывает с супругом темные делишки.

Ричард часто предупреждал его об этом. Супруг Элеонор настолько обнаглел, затесавшись в королевскую семью, что стал посылать свои неоплаченные счета Его Величеству словно своему казначею.

Генрих яростно обрушился на Симона в присутствии высших церковников, собравшихся в Вестминстере ради совершения благодарственного молебна после разрешения королевы от бремени. Он обвинил де Монфора в совращении своей сестры, в подкупе Папы Римского с целью получить освобождение Элеонор от обета и, наконец, в увиливании от уплаты своих долгов.

– Если вы немедленно не скроетесь с глаз моих, то попадете в Тауэр! – кричал король.

Симон был сбит с толку. Ему почудилось, что Генрих вдруг с помощью каких-то колдовских чар обратился в своего знаменитого папашу. Они с Элеонор тотчас же покинули двор – как говорится, от греха подальше.

– Он к утру образумится, – убеждала мужа Элеонор.

– А если нет? Мне что-то не понравился его взгляд.

– Тогда что нам делать?

– Забирай малыша. Мы на время уедем из страны, так будет безопаснее. Я понял, что он ничего не забывает. Он помнит все обвинения против меня и пустит их в ход, когда ему взбредет это на ум.

Элеонор вздохнула. Она понимала, что Симон прав. Впрочем, ей было все равно, где жить, лишь бы не разлучаться с ним.

Через неделю они уже были во Франции.

 

Изабелла, графиня Корнуолл, была глубоко несчастна. Она знала, что Ричард только и занят поисками предлога, как избавиться от нее. Ему следовало бы прислушаться к ее предсказанию, что в силу своего возраста она скоро перестанет быть ему желанной.

Она скучала по Элеонор и завидовала ее счастью. Впрочем, подруга ее заслужила право быть счастливой и добилась своего, потому что обладала силой духа и упорством – качествами, которыми Изабелла восхищалась. У самой Изабеллы не было ни того, ни другого. Она была лишь слабой женщиной, красота которой быстро увядала.

Ричард теперь редко навещал ее. Он делал иногда попытки изобразить пылкую страсть, но она уже не обманывалась в его чувствах к ней, как раньше.

Ей было известно, что Ричард не теряет надежды получить от Папы разрешение на развод, в котором ему отказали пять лет назад.

Иногда ее одиночество становилось совсем невыносимым. Родители Изабеллы давно умерли, старший брат, на которого она всегда полагалась, тоже отошел в мир иной. Единственным ее утешением был сын, но недолго оставалось ждать того дня, когда и его заберут у нее. Мальчикам благородного происхождения не дозволялось расти под крылышком матери. Его отошлют куда-нибудь, где будут обучать и воспитывать из него настоящего мужчину, как они это называли. Нежная материнская забота рассматривалась как помеха при подготовке молодого хищника к будущим схваткам на жизненном поприще.

У нее опять шевелилось под сердцем дитя, что было отрадно, хотя эта беременность проходила тяжело. Изабелла быстро уставала и часто хворала. В одном ей повезло – ее окружали преданные слуги. Те, кто был ей наиболее близок, печалились вместе с ней из-за пренебрежения супруга к их госпоже. Трогательны были их старания возместить своей заботой недостаток внимания и теплоты с его стороны.

Когда срок подоспел, она произвела на свет, к своей радости, еще одного мальчика. Ричард появился в Берхемстеде через несколько дней после рождения сына. Он выглядел таким молодым и оживленным по сравнению с ней, утомленной и старой.

Когда он присел возле ее кровати, Изабелла ощутила эту разницу особенно остро.

– Хорошо, что ты приехал посмотреть на нашего сына, – робко сказала она.

– Естественно, я должен был увидеть мальчугана… и тебя.

– Это так великодушно с твоей стороны, что ты и на меня решил посмотреть, хотя тебе этого совершенно не хотелось.

Ричард беспокойно заерзал на стуле.

– Ты не очень хорошо выглядишь, Изабелла. За тобой, наверное, плохо ухаживают. Я поговорю со слугами…

– Они относятся ко мне с любовью, Ричард. Ты не можешь представить, как я ценю это.

– Я рад, если это так.

Он умолк, и она догадалась, о чем он думает. Вид у нее такой больной, что, может быть, она уже никогда не поднимется с постели.

“Что ж, это избавит его от многих хлопот, а меня от душевных мук”, – мелькнула у нее мысль.

Проницательные слуги давно догадывались, что она зовет к себе смерть.

Ричард побеседовал с самыми приближенными из них, с теми, кто проводил с ней дни и ночи.

– Госпожа ваша выглядит совсем измученной, – укоризненно сказал он. – Может, вы недостаточно хорошо заботитесь о ней? Или она очень больна?

Старая служанка едва сдержала свое негодование и взглянула на редкого в замке гостя холодно. Такие женщины, как она, – Ричарду это было известно, – никого не боятся из сильных мира сего и готовы сразиться хоть с целой армией королей и герцогов ради своих обожаемых подопечных.

– Для нее наступили несчастливые времена, милорд, – таков был нелицеприятный ответ служанки.

– У нее была трудная беременность, я знаю.

– Что вы можете знать, милорд! Вы сюда и глаз не казали.

– Но мне известно, что иногда так бывает…

– Так бывает всегда, когда женщина в печали.

Служанка не очень почтительно поклонилась господину, повернулась и пошла прочь, бормоча:

– Мне некогда, я должна посмотреть, как там моя леди.

Ричард прошел в детскую и заговорил с кормилицей:

– Как чувствует себя младенец?

– О, милорд, он очень хороший мальчик… не плачет, не кричит…

Ричард удалился в свои покои, полный размышлений о бедной Изабелле и об их малыше, который почему-то не плачет и не кричит.

Врач заявил, что дитя надо крестить, не откладывая. Мальчика успели опустить в купель и нарекли Николасом, прежде чем он скончался. Ричард решил не говорить пока об этом Изабелле, но она, оказывается, уже знала. Она лежала в постели, безразличная ко всему.

Ричард присел возле нее. Немного погодя она сказала:

– Ричард… мне бы хотелось быть погребенной в Тьюксбюри рядом с моим первым супругом.

– Рано об этом говорить, ты вовсе не умираешь, Изабелла, – возразил Ричард.

Она медленно повернула к нему голову, молча посмотрела в его глаза.

Ричард опустился на колени, сжал в руке ее сухие, горячие пальцы. Он сознавал, что был ей плохим мужем, понимал, что она много страдала из-за него. Он женился на ней, повинуясь минутному порыву, а она – по зову истинной любви. Она вняла его мольбам, поверила его пылким признаниям и тем самым стала жертвой его каприза. И все же она его любила. Даже сейчас, когда близился закат ее жизни, Изабелла продолжала его любить.

Задним умом он понимал, что ему надо было бы говорить ей больше ласковых слов, быть с ней нежнее, чаще навещать ее. Но он опоздал. А говоря по правде, он сознательно избегал ее, ведь веселостью она не отличалась, а именно живой нрав привлекал его в женщинах. Изабелла была чересчур добродетельна, слишком серьезна, чтобы научиться развлекать его.

Их брак был ошибкой. С самого начала она предрекала его трагический конец. Почему он тогда ее не послушал?

Теперь до него из глубины прошлого донесся ее голос, дрожащий, молящий, печальный: “Я слишком стара для тебя, Ричард…” И как она была права.

Но сейчас он обязан как-то успокоить ее, отвлечь от печальных мыслей. Он не может допустить, чтобы ее, как она того желает, похоронили в одном склепе с первым мужем. Это будем всеми истолковано как неуважение ко второму ее супругу. Ричард уже решил, как ему следует поступить. Конечно, будет ошибкой с его стороны совсем пренебречь последней волей умирающей. У него в голове родился удачный план.

Сердце Изабеллы после ее кончины опустят в серебряный ларец и похоронят рядом с гробом ее первого супруга, а место для погребения тела Ричард определит позднее по своему усмотрению.

Прикосновение ее слабых пальцев вызвало в нем прилив раскаяния за то, что он мысленно похоронил ее раньше, чем она умерла. Ему стало стыдно за свои мысли. Он поспешил сказать:

– Ты поправишься, Изабелла. Ты будешь жить…

И тут же Ричард дал себе клятву, что, если такое чудо произойдет, он исправится и будет относиться к ней лучше, чем прежде.

– Не укоряй себя, Ричард. Виновата я, а не ты… Я ведь знала заранее…

– Я любил тебя, Изабелла.

– Ты легко влюбляешься, Ричард. Теперь я поняла это. Жаль, что не тогда… Позаботься о маленьком Генри.

– Обещаю, что буду любить его как никого на свете.

– Хорошо, Ричард, я тебе верю, – сказала Изабелла, помолчала и добавила: – Мне кажется, время послать за священником.

Святой отец явился и пробыл с ней рядом до самой ее кончины. Ричард тоже наблюдал, как она умирала. Потом он немного поплакал, но слезы его быстро высохли. Их сменило скрытое ликование. Ему уже не требовалось папское разрешение на развод.

Он был свободен… Свободен!

 

В большом зале Вестминстерского дворца Генрих созвал всех баронов на совет. Ричард тоже присутствовал там и занял место на возвышении под балдахином рядом с королем.

Генрих обратился к собранию:

– Я получил послание от моего отчима графа Лузиньяна де ла Марш. Он обещает, что, если мы переправим нашу армию через Пролив, он выступит вместе с нами против короля Франции. Милорды! Такого случая мы долго ждали. У нас есть шанс вернуть утерянные земли. Дворяне Пуатье, Гаскони, король Наварры и граф Тулузский поддерживают графа Лузиньяна. Ссора этих вельмож с Людовиком все разрастается, они готовы пойти на него войной.

Среди собравшихся пробежал ропот. Если все это правда, то вожделенный миг настал. Но можно ли верить графу Лузиньяну?

Генрих предупредил возможные возражения:

– Граф Лузиньян де ла Марш, обвенчавшись с моей матерью, стал моим отчимом. Кровные узы скрепляют наш союз. Я верю, что в нужный момент он будет с нами.

Довод короля выглядел разумно. У присутствующих баронов алчно заблестели глаза при мысли о возвращении когда-то утерянных земель и замков. Генрих почувствовал благожелательный настрой зала.

– Я рад, милорды, что мы едины в своих помыслах. А раз так, мы начинаем готовиться к войне с Францией.

 

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.066 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал