Студопедия

Главная страница Случайная страница

Разделы сайта

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Они живут за пределами понятий о добре и зле.






Для огромного множества людей неудачи, потери, болезни, ограниченные физические возможности и боль в самых разных формах стали самым важным в их жизни учителем. Они помогли им отказаться от ложных представлений о себе, а так же от поверхностных целей и желаний, продиктованных запросами эго. Они подарили им мудрость, смирение и сочувствие. Они сделали этих людей более реальными. Любая негативная ситуация, в которой мы оказываемся, всегда таит в себе важный урок, хотя понимаем мы это чаще всего уже потом. Даже совсем недолгая болезнь или несчастный случай могут открыть вам глаза на то, что реально в вашей жизни, а что нет, что действительно важно, а что не имеет значения.

С точки зрения высшего смысла, внешние обстоятельства всегда положительны, какими бы они ни были. Точнее, они вообще не имеют окраски, ни положительной, ни отрицательной. Они такие, какие есть. Когда вы живете, полностью принимая то, что есть, из вашей жизни исчезает и «хорошее» и «плохое». Остается лишь высшее благо, которое включает в себя все «плохое». Это только с точки зрения ума в жизни есть хорошее и плохое, приязнь и неприязнь, любовь и ненависть. Вот почему в Книге Бытия сказано, что, вкусив плодов древа познания добра и зла, Адам и Ева более не могли оставаться в раю…

Э. Толе «Сила момента «сейчас»».

Последний полученный мною урок был наиболее серьезен и труднопонимаем. Я познакомился, видимо, с самым важным аспектом их культуры, который, если выразить его в двух словах, гласит следующее – они не воспринимают действительность в категориях добра и зла. Для них просто не существует ни плохого, ни хорошего… Оказалось, что эти понятия не есть «всего лишь» мораль, но гораздо, гораздо больше… Они влияют на пространство и время, формируют восприятие, вплоть до воздействия на пять органов чувств, а так же ограничивают человека в его способностях, которые, если сознание освобождено от дуального мышления*, становятся просто фантастическими…

Я сидел возле Терема, положив подбородок на колено, и думал... Мне не хотелось возвращаться домой. Я долго думал над этим, пытаясь понять, трусость это или мудрость... Потом я просто прислонился головой к двери и закрыл глаза. Все началось почти сразу, как только я сделал это. Я видел реальные трехмерные картины жизни, как если бы я был невесомой воздушной сущностью, незримо присутствующей в месте, где они разворачивались… Я воспринимал все остро, эмоционально остро, и поэтому всякое плохое-хорошее суждение о событиях очень четко прослеживалось…

Первое, что я увидел – это была охота... Люди охотятся на морских львов. Точнее, на их, недавно появившихся на свет детёнышей. Малыши, родившиеся несколько недель назад, покрыты густым и нежным мехом — они ещё не обросли слоем жира, позволяющим не замерзать в холодных водах океана, поэтому они не могут уплыть от людей. Людям же нужен ______________

* Дуальное или бинарное мышление – мышление, «разделяющее сущее на хорошее и плохое, на добро и зло», т.е., по сути, наделяющее феномены, события и взаимодействия в окружающем мире суждениями, что формирует образы и трехмерное измерение пространства-времени.

вышеупомянутый мех — для того, чтобы изготовить из него брелки для ключей, сделать тапочки и так далее. Мех морских львов ценится на рынке. И люди на моих глазах убивают малышей ради этой цены.

Вот один детёныш морского льва пытается уползти от бегущего за ним охотника. Я вижу чёрные, невинные глазки малыша и, о нет — я вижу, вижу и чувствую гораздо большее — страдания, неимоверные страдания страха и отчаяния, которые испытывает маленькое сердце. Да, у него, у животного, тоже есть сердце, и его страдания ничуть не меньшие, чем те, что возникают у человека, оказавшегося в подобной ситуации.

Охотник без труда настигает маленького львенка и резко и жестоко бьёт его тяжёлой палкой по голове. Но промахивается, и удар соскальзывает, не убивая, а лишь калеча. Я вижу окровавленную мордочку, я слышу крик, просящий о пощаде, крик огромного горя — малыш ещё живёт, он ещё мучается. Человек бьёт его ещё раз, затем — третьим ударом он добивает бьющееся в смертельной агонии маленькое, ни в чём не повинное существо... Боже, а вон — другое убийство, а там — третье... Не выдерживая, я пытаюсь моргнуть, и сразу же появляется следующая картина.

Четыре фигуры движутся по ночному, занесённому снегом, парку города. Это студенты. Они идут с праздника новоселья. Они пьяны, и кричат, и радуются, и громко смеются. Им весело, и они не думают об опасности. Но я ясно чувствую, что их ждёт опасная встреча. И я не ошибаюсь. За студентами на темной аллее появляется человек десять таких же, как они, молодых парней, и очевидно, что эта десятка ищет жестоких приключений. Один из последних садится на корточки, вылепливает руками твёрдый снежный шар, затем встает, прицеливается и бросает в идущую впереди четвёрку. Он оказывается метким «стрелком» — его снежок смешно разлетается на голове одного из студентов. Смех прекращается. Он переходит в удивление, а затем, когда, обернувшись, студенты видят десять здоровых фигур невдалеке, удивление перерастает в страх. Но силой воли ребята борются со своим страхом. Они не могут оставить эту выходку просто так. Они должны поквитаться. И они, стоя, ждут идущих к ним. И идущие забияки тоже боятся, но всё же идут — им тем более нельзя отступать, ведь их больше.

Казалось бы — обычная ситуация, назревает обычная драка, каких много на свете. Казалось бы — ребята просто развлекаются, просто тешатся — ну чего не бывает по молодости? Но так казалось раньше. Теперь же со мной происходят невероятные вещи... Чувствую, что люблю людей, которых вижу. Несмотря на то, что вижу их впервые. Люблю, люблю очень сильно — как родных, и ничего не могу с этим поделать... Господи, да что же это происходит со мной!...

Наполненный любовью, я смотрю, как мои любимые люди бьют друг друга. Вижу, как черствеют в судорогах тьмы сердца моих любимых, и эти раны кажутся более страшными, чем физические побои, которые дерущиеся наносят друг другу...

Один студент лежит на земле, другой убежал. Двух остальных, оказавших упорное сопротивление, особенно яростно добивают их родные братья. Я вижу, как одного человека бьют по лицу — в нос, в челюсть, не замечая, что лицо давно уже превратилось в кровавую массу. Второго избивают ногами. Но они — эти двое, которых бьют, — в том-то и весь ужас — они не безразличны мне. Чувство такое, что у меня на глазах избивают моих детей или родителей. Сердце чётко ощущает жестокие страдания, испытываемые моими любимыми... Что это со мной? Неужели я плачу? Моргаю...

Моргаю, и новые страшные картины человеческой глупости бегут перед глазами. Картины ещё более ужасные, чем прежде. Сейчас я вижу жестокие войны, множество убийств, великую громаду страданий. Чёрное страдание мрачной лентой эпизодов проносится в сознании. Каждый эпизод бесчеловечен и сменяется ещё более бесчеловечным, звериным. Они словно расставлены по ступеням лестницы, невыносимой для сердца. Последняя из ступеней, которую я смог выдержать лишь наполовину — описывать ли её?...

Видение начинается достаточно спокойно. Зловеще спокойно. Вижу группу людей в камуфляжной форме. Они вооружены — очень много инструмента, приносящего боль и смерть. Но всей боли, что сотворили они, им мало. Они жаждут ещё. Вокруг красивая природа, но они не видят. Их окружают пустынные, но величественные горы, красные цветы под ногами радуют глаза, но не их глаза. Они увлечены другим. Я вижу, как из-за камней выводят нескольких человек. Руки последних крепко связаны — чувствую, верёвки и проволока вгрызлись в кожу до крови. Моё невидимое сердце ощущает, какие глубокие, какие обширные страдания испытывает каждый из связанных — все они знают, что сейчас их будут казнить. Они волнуются, они боятся. Один из них вспоминает детей и жену, другой плачёт — он вспомнил маму. Третий, измученный постоянными пытками и побоями — ему сейчас, может быть, легче, чем другим. Ему больше всего хочется умереть сейчас, потому, что он потерял веру в жизнь...

Пленные ещё не знают, какую зловещую смерть им приготовили. Им хотят отпилить головы. Заживо. Я вижу в руках одного из вооруженных людей пилу. Обычную ножовку... Нет, этого я не вынесу.

«Люди! Или вы забыли, кто вы? Неужели вы забыли, что вы прежде всего — люди! Сколько же ещё вы так озверело будете мучить друг друга? Люди-и-и!!!» — я кричу, моё сердце кричит, оно содрогается от рыданий, оно плачет так, как до этого никогда не плакало.

Меня услышали. Меня услышал один из пленных — тот, который плакал. Он совсем ещё ребенок — даже усы не растут, как следует. Он вдруг поднимает голову, смотрит на небо и начинает улыбаться, хотя в глазах всё ещё стоят слёзы. Я вижу эти человеческие глаза. Они до сих пор снятся мне...

Душманы собираются заснять казнь на видеопленку. Один из них, стоя перед объективом камеры, на арабском языке рассказывает, что он намерен делать. Он вертит перед объективом этой ужасной пилой. Пленный солдат, тот, кто думал о детях, замечает пилу. Вижу, как его глаза широко раскрываются — он осознает только сейчас, куда его привели. И некоторое время стоит неподвижно, даже не дыша. Тот же юный пленник всё смотрит в небо, всё улыбается... Нельзя, чтобы он перестал улыбаться... Но что же делать? Как помочь?

Один из бандитов замечает улыбающегося солдата. Он подходит к пленному и на ломанном русском языке еле выговаривает:

«Вот с тебя мы и начнём».

Двое других берут солдата за локти связанных рук, думая, что он будет сопротивляться. Но он не сопротивляется...Дальнейшее описывать не буду. Слишком жестоко. И очень больно, поверьте, жутко больно это вспоминать...

 

 

Я как будто просыпаюсь всё в том же месте — у двери старинного сруба. Очнувшись, я замечаю, что безудержно плачу, сидя и положа голову на грудь красавице Лене. Она, сидя на коленях рядом со мной, придерживает мою голову одной рукой, другой же ласково гладит мои волосы. Она тепло шепчет мне:

— Не надо. Успокойся, Максим.

— Лена, — я пытаюсь внятно говорить, но разговор получается только сквозь всхлипы плача. — Лена... Там... т-там...

— Я это уже видела, Максим. Такие картины иногда посещают нас, стоит только закрыть глаза… Поэтому я знаю, — она отвечает, а мне неожиданно вспоминается седая прядь в её волосах... Белая, как снег, прядь...

— Ты видела? — переспрашиваю я.

— Да, Максим. Я знаю, как это больно... Это больно только до тех пор, пока воспринимаешь увиденное через понятия о добре и зле, на которых вы воспитаны. Вы не знаете, как воспринимать иначе, потому что это внедрено в ваш геном, это сформировано в вас, как нейрохимические цепочки ваших стандартных реакций на действительность, этим пропитано ваше подсознание… Между тем такое восприятие – это иллюзия. Добра и зла нет. Плохого и хорошего нет. Понимаешь, это иллюзия ваших чувств. Ничего плохого в увиденных тобою картинах не было. Ничего плохого не случилось ни с теми солдатами, ни с подростками, ни с детенышами морских котиков. В это трудно поверить, и тем более мне это трудно объяснить, но я уверяю тебя – с ними ничего не случилось… Потому что все вокруг есть Любовь. Помнишь, Иисус говорил, что Бог – это Любовь? Бог бесконечен, Он везде… Это значит, что все вокруг тебя – это Бог, все, что ты видишь – это Любовь… То, что ты видел, это была Любовь, самая сильная Любовь во Вселенной… Ты видел Любовь, а тебя трясет и ты плачешь. Ты просто не понимаешь, ты не видишь истинной картины. Ты не веришь, что все вокруг – Любовь, ты веришь в смерть, в то, что тебе что-то угрожает. Это очень ограниченное понимание жизни, Максим, но именно так вы и живете там… Пойми – это только созданная Люцифером компьютерная игра – игра, и не больше. Просто вы там совершенно забыли, что когда-то захотели в нее сыграть, не сидя перед экраном с джойстиком в руке, а в качестве самих героев игры – вы захотели попасть за экран и посмотреть – каково это – быть там? И на самом деле каждый из вас проживает тот опыт, который он страстно хотел прожить. Даже тот солдат внутренне всегда хотел пережить то, что с ним случилось. Все они хотели это пережить. И на самом деле никто из них не умер – все они, как и прежде, есть. Страдания и боли нет – это всего лишь производные сознания, которые внедрены Люцифером в роли его игры для того, чтобы играющий превзошел себя… Это очень трудно понять, особенно тем, кто привык мыслить в категориях добра и зла, кто верит в смерть. Может показаться, что я несу полную чушь, или, как ты это называешь, «бред»...

Постепенно я успокаиваюсь. Плач и рыдания проходят. Лена всё ещё гладит меня, придерживая мою голову. Слышу спокойное и размеренное дыхание девочки. Ощущаю благовонный аромат, исходящий от её тела. Сам же я вспотел.

— Когда ты свободен от добра и зла, ты можешь помочь другим превзойти это ограниченное понимание. Оно было необходимым, но сейчас его время истекло. Пришло время выйти из этой Программы. Это очень просто, это то, что Иисус называл «не от мира сего»… Вот, смотри… В вашем обществе об этом мало что известно. Но я покажу, и ты поймешь. — Ласково прижав мою голову к своей груди, она продолжает: — Закрой глаза и расслабься... Вот так... А теперь прислушайся. Прислушайся, Максим.

От её объятий мне становится легко и тепло. Я почти полностью успокаиваюсь, чувствуя защищённость и абсолютную безопасность. Меня успокаивает биение её сердца. Я улавливаю мягкий и размеренный пульс, я вслушиваюсь в него, и мне становится всё лучше...

Вижу паперть кладбища. Ночь, темно и поначалу едва удаётся разглядеть маленькую детскую фигурку, обнявшую крест с надгробием. Это маленький мальчик. Неизвестно откуда, но я узнаю, что во время терракта взорвалось СВУ, и у мальчика погибла мама. Он оказался в приюте. Там ему очень плохо. И очень не хватает материнской доброты, доброй мамы рядом. Сегодня ночью он убежал из приюта, убежал на кладбище — к маме. И даже о страхе он забыл, он только плачёт, уткнувшись маленькой головкой в холодный камень могильной плиты. Он тихо шепчет:

— Мама, мамочка... — и опять плачет.

От такой картины мне сперва тоже становится грустно, но Лена говорит:

— Не надо волноваться, Максим. Лучше научись делать так...

Вижу, как возле мальчика, прямо в воздухе, вырисовываются контуры небольшой фигуры. По мере их обрисовки они обретают цвет и форму... Это контуры сердца... Бело-золотое сердце появляется в воздухе над мальчиком, освещая сумрак ночи лучами яркого света. Сердце пульсирует, от него постоянно отделяются круги света. Они растут, как волны от брошенного в воду камня. Они медленно расходятся от сердца, касаясь мальчика, уходя в него...

Мальчик ещё не видит этой необычайно сказочной картины, но его сердце уже почувствовало. Плач утихает. Малыш успокаивается. Он садится возле могилки, вытирая руками слезы. Потом он оглядывается. Он смотрит вверх, но сияющего сердца, видимо, не замечает. Но он чувствует его, потому что спрашивает:

— Мама... Это ты?

Вслушиваясь в тишину, в глубокую тишину ночи, малыш находит в ней лишь одному ему ведомые ответы:

— Мне так грустно без тебя, мамочка. Почему ты оставила меня одного?

— Быть сильным? Но ведь... Но я же... Как же без тебя?

— Да... Я понимаю... Ты права...

Так он искренне говорит с кем-то, как будто бы с этим золотым сердцем... Говорит на незнакомом языке, но — странное дело — мне понятно каждое слово. Правда, ответы на реплики мальчика мне не слышны. Они слышны только ему. И в процессе разговора лицо малыша преображается. В голосе появляются решимость и даже нотки радости. Той радости, которая посещает детей в предновогоднюю ночь. Эта радость, чистая и ликующая, сейчас исходит от золотого сердца, и мальчик просто наполняется ею, как замерзший человек, подойдя к костру, наполняется теплом от огня. Малыш встает, шмыгает носом, и его глаза, ещё не просохшие от слёз, вдруг становятся счастливыми. Он некоторое время стоит возле могилки мамы. Затем, отвернувшись, он медленно удаляется по тёмной аллее... Золотое сердце постепенно растворяется в воздухе... Точно так же постепенно исчезает, будто тает, всё видение в целом. Сквозь него проступают очертания иной картины, как это иногда бывает по телевизору, когда кадры одного эпизода накладываются на другой посредством монтажа. Я вижу маленькую девочку, сидящую на поляне и допевающую:

 

...Что делят взрослые дяди?

Что так глядят упрямо?

Денег ли, власти ли ради

Бомба убила маму?

 

... Рядом с ней я замечаю молодого юношу... Боже мой, это же я! Опять я вижу себя со стороны! А девочка — это она, Лена! Это когда мы с ней и Олегом... Ну, вы помните, я уже писал об этом! Когда мы только познакомились и сидели на горном лугу, и Лена пела... О, Боже, так она же не просто пела... Я вдруг начинаю понимать, что золотое сердце, только что виденное — это её сердце. Её сердце! Пока она пела, её сердце... Её мысли, её сознание... Вспоминаю этот добрый, но отсутствующий взгляд, смотрящий будто бы сквозь пространство... Вспоминаю задумчивую улыбку сострадания на её детском лице... Вот это да... Вот это да!!!

— Лена.

— Что, Максим?

— Неужели это ты?

— Что я?

— Неужели это ты таким чудесным способом... ну, это... на расстоянии успокоила мальчика?

— Да. Но что тут чудесного?

— Это было твоё сердце? Можешь не отвечать, я знаю — оно твоё, но не понимаю, почему оно появляется без тебя всей?... То есть, я хотел сказать... Тьфу, что я несу?..

— Ты не волнуйся, Максим. Не надо... Ведь всё очень просто. Человеческое сердце — это источник волшебной силы. Только эта сила сейчас спит у очень многих людей. У меня она не спит. И у других жителей Благодати она тоже не спит...

— Почему у вас она не спит, а у обычных людей спит?

— Ну как же... Ну разве ты не понял? Мы ведь тоже самые что ни на есть обычные. Только с рождения живём в естественных условиях. А люди вашей цивилизации, приходя в мир маленькими детьми, всю свою жизнь подвергаются чудовищной обработке культурой, моралью и совестью... Причина в этом...

Задумавшись, я невольно воспроизвёл в памяти недавно увиденное, сравнил это с образом жизни в Благодати, и... понял. Понял! До меня окончательно дошло... До меня всегда поздно доходит...

—...Да-а-а... М-да-а-а...

Мы сидели возле двери ещё некоторое время, точнее, очень долго ещё сидели. Мы смотрели на усеянное звёздами небо, и я вспоминал слова из детской песенки:

Там высоко, вы-со-ко

Кто-то разлил мо-ло-ко,

И получилась Мле-чная Доро-га...

А вдоль планет, вдо-оль планет,

По голубой си-неве

Месяц плывет, как бе-лая пиро-га...

Вспоминал слова из детского мультфильма «Король — Лев», когда молодой лев и обезьяна точно так же, как и мы, сидели и смотрели на эти звёзды, и обезьяна сказала льву: «Посмотри наверх. Это великие Цари наблюдают за тобой сверху»...

Как много за нашим миром неизвестных, захватывающих тайн. Как много чудесных приключений, похожих на самое лучезарное детство. Как много чистой, непорочной Любви, встречающейся, как цветок белой лилии или как целое ромашковое поле. И как окостенели наши мозги, если мы согласились променять всё это на жизнь в каменных коробках, на бумажные подачки, которые там, у нас, называются зарплатой, на бутылку пива и телевизор, на тряпки, называемые одеждой, разделённые по категориям на модные и уже нет, на машину и гараж с дачей, на грязный секс, когда он или она уже почти не помнят, что такое — трепетать от чистой и юной первой Любви. Люди забыли свою Любовь. Люди, мы с Вами забыли свою самую первую, самую чистую Любовь. Мы живём в мире, где Любовь совершенно забыта!.. Мне захотелось вернуться туда и рассказать всем про то, что они забыли, про то, как все просто…

«Я вернусь!» — сказал я про себя и даже кулаком по земле ударил. Лена повернулась и посмотрела на меня. Она внимательно меня разглядывала, — я видел это боковым зрением. Потом она прильнула ко мне и обняла меня опять. Она сделала это очень ласково и нежно, но было в её движениях что-то ещё... Было похоже, что она прощается... Я с недоумением глянул на неё, а она, грустно улыбнувшись, спросила:

— Можно, я поцелую тебя на прощание, Максим?

— На прощание? Ты уже уходишь?..

Она прикоснулась губами к моей щеке и прошептала:

— Я не хотела, но ты сам решил... Боже мой, я сейчас наделаю глупостей и оставлю тебя. Вопреки воле твоего «Я» оставлю...

— Чего? — опешил я.

— Да так, ничего... Прощай, Максим... Мы с тобой ещё встретимся... Обязательно встретимся... Я всегда буду любить тебя... — последнее, что я увидел, это её глаза. Она плакала...

 

 

Эпилог

 

Да, вот так и закончилась моя прогулка. Я пришёл в себя на морском побережье, ровно в том времени и в том месте, с которых начинается эта книга. И в прямом, и в переносном смысле я снова был там — на берегу новомихайловского пляжа... Я стоял на мокром песке, и ласковые волны омывали мои ноги...

— Эй, парень...

Я оглянулся. Там стоял какой-то дед и озабоченно рассматривал меня.

— Парень, с тобой, это... Слышь, всё нормально, парень? — спросил он.

— Да, — ответил я ему.

— Ты чё тут уже час, наверное, как вкопанный, стоишь... Я туда шёл — стоишь, обратно иду — стоишь...

— Час стою? Вы говорите, что я стою тут уже час?

Дед посмотрел на меня, как на умалишённого и, поцикав, покачал головой. У него были красные глаза и взьерошенные волосы. Одежда такая поношенная, грязная... В общем, бомж или алкоголик...

— У тебя точно репу рвёт, брат, — сказал он. — Я и сам такой псих. Слышь, меня Михалычем зовут... Слышь? Чё молчишь?

— Меня — Максим.

— У тебя воздух есть? Пойдем — за знакомство.

— Я не пью...

— Не пьёшь?

— Нет.

У меня в голове никак не укладывалось, я никак не мог понять, что же произошло... А дед всё не унимался. Мне хотелось побыть одному, а он привязался, как банный лист:

— Слышь, ты это, как тебя там... Дай денег, брат. Слышь? Ты чё, опять, это, отключаешься? Эй?

— Дед, отстань, не до тебя...

Он замолчал. Обиженно посмотрев на меня, он злобно спросил:

— Чё, и рубля не дашь?

Я отдал ему всё, что было в моих карманах... Я уходил к турбазе, а он ещё долго стоял и благословлял меня, крестя, вспоминая Иисуса и всех святых. И мне захотелось тоже что-то сделать для него хорошее, такое, чтоб от души... Но что я мог сделать?.. Я только повернулся и помахал ему рукой...

 

Заходящее солнце огненно-пурпурным покрывалом затуманило горизонт. Море блестело в золотом огне, переливалось, как чешуя сказочного дракона. Было очень красиво. Таким прекрасным видом море провожало наш автобус. Мы уже несколько часов ехали по дороге вдоль побережья, удаляясь от праздника к обычным серым будням. Впрочем, пассажиры пытались продлить свою отпускную радость. Они включили магнитофон, и, не в меру напившись спиртного, громко пели песни. Я не пил и не развлекался. Было немножко грустно. Хотелось подумать, как-то осмыслить всё то, что произошло. А что же всё-таки произошло? Ведь ничего же особенного, на первый взгляд. Ну помечталось, ну привиделось. Вот и всё. Но всё ли? Что-то было в этом видении такое, что-то, с чем не хотелось расставаться... Что же это? Что? Какое-то странное чувство ни на минуту не отпускало меня тогда, когда Лена, Ната, и другие находились рядом; оно продолжало окружать меня в автобусе. Оно походило... Даже не знаю, с чем сравнить. С чем же его сравнить? Может быть, то же ощущает человек, которого сильно любят, которому рады, как родному, более, чем родному. Неужели эти «всего лишь мечты», как охарактеризовал бы их скептик, испытывали подобные чувства ко мне? Разве они умеют? Разве «всего лишь мечты» умеют так любить?.. А я?... Смешно или грустно, но, скорее всего, я тоже влюбился. В них. Полюбил их, как родных, полюбил их поселение и даже загорелся желанием построить такое же. Это желание, это видение, эти чувства, если всё это — только фантазии и мечты, тогда... Что же остается тогда? Чем жить тогда, когда душа согласится назвать всё это ненастоящим? Ни я, ни кто-либо другой на моём месте просто не смогли бы так поступить. Подобным поступком мы бы предали нечто самое драгоценное в нас, нечто живое, разумное, родное... Родное... О Боже... Как только я подумал о Родине, о Нём, я сразу всё понял... Я сразу понял всё, что видел и слышал... Я всё понял... И в меня снова вернулась эта нечеловеческая, несказанная Любовь... Воистину... Воистину...

Любовь... Тёплая волна солнца в сердце. Розовый огонь восхода над белоснежными вершинами гор. Чем-то любовь похожа на всё это. Похожа на золотое море. На звёзды в иссиня-чёрном небе ночи. Похожа на всё прекрасное. Может быть, на самое прекрасное из того, что мы имеем?.. И как я мог, как я только посмел допустить, что всё случившееся нереально? Просто некие силы в нас самих всегда готовы оклеветать самое прекрасное, доброе, светлое перед нами, выставляя это в нелицеприятном качестве. Эти силы яростно преследовали Любовь в каждом человеческом сердце, и я просто удивляюсь, как, каким образом Любовь сумела выжить? Может быть, ей это удалось только потому, что эти силы – это тоже Любовь? …

Колокольчики... Звенели колокольчики... Блаженная мелодия, но никто из пассажиров не слышал её. Только мой мозг обладал способностью подвергнуть интерпретации эту чудесную музыку, потому что источником её являлось моё сердце.

Струны самого сердца испускали серебряный, ликующий гимн, согревающий душу. Боже, как мне стало тепло в ту ночь, когда, покидая морское побережье, автобус увозил нашу разношёрстную компанию обратно в Кисловодск. На родину, домой. Грусть и печаль оставили меня. Оставили с Любовью наедине. С таким прекрасным чувством сидел я у окна, не замечая пьяного кутежа в салоне. А веселье тем временем разыгралось не на шутку. Возле задних окон начались танцы, что явно раздражало водителя, потому что машина от них вибрировала, как на ухабах сельской грунтовки.

Ко мне подсела Марина — девушка, которой я помогал нести сумки. В её руках были два пластмассовых стаканчика, один из них она передала мне.

— Что это? — спросил я.

— Это — шоколадный ликер, — ответила она, улыбаясь.

— Спасибо, Марина. Не хочется что-то, — сказал я тихо, возвращая ей стакан обратно.

Она пожала плечами, взяла стакан и ушла. Симпатичная, нечего сказать. В другой раз я бы не отказался не то что от ликера, но и от неё самой. Тем более, видно, что я ей тоже понравился. Взаимная симпатия, короче говоря. Но в тот вечер было как-то не до Марины. Точнее... Как это сказать точнее? Как описать светлое и неописуемое чувство, которое я испытывал тогда? Чувство тёплой любви ко всему на свете. И к Марине тоже. Но не как к женщине, а как к... К кому? Где найти слова, чтобы рассказать о том, что рай действительно существует? В тот вечер во всех людях я видел ангелов. Я любил их той чистой любовью, какой можно любить детей. Друзей. Братьев и сестёр наконец. Ничего более прекрасного я раньше не испытывал. Даже физическое сближение с женщиной дарило гораздо менее волшебные чувства, чем это. Как его назвать? У меня не было ответа. Нет, определённо не было. Да и не хотелось его искать.

Марина опять подсела ко мне.

— Почему ты такой грустный, Максим? — спросила она.

«Я грустный? Вот так новость!» — подумал я, но ответил другое:

— Не знаю, — сказал я ей самое короткое из того, что мог сказать. Потому что от блаженства не хотелось говорить.

— А я знаю. Уезжать наверное не хочется, да? Правда?

Я кивнул.

— Мне тоже не хочется. Так хорошо было. Пляж, море. Посмотри, как я загорела. Коричневая вся, — она показала мне свою смуглую руку. Потом она согнула ногу в колене, поставив пятку на сиденье, так что колено очутилось на уровне её носа. Она провела рукой по такой же смуглой и гладкой коже ноги и добавила:

— Ноги тоже загорели. Посмотри, — она была немного пьяна.

Я повернулся и посмотрел на её ногу. Известно, что красивые женские ноги вызывают у мужчин влечение к их обладательницам. Но я не почувствовал его. Я почувствовал другое. Окружённый блаженством, я глядел на ногу Марины и видел в ней просто красоту. Видел, быть может, силу, которая с лаской и любовью расставила клеточки ноги в пропорциях, называемых человеком красотой. Видел аромат, каким покрыло ногу солнце. Я видел любовь. Я ощущал всё то же неописуемое блаженство.

— Очень красиво, — сказал я негромко и взглянул в глаза девушке. Интонация моего голоса изумила даже меня.

Марина была немного удивлена. Она часто заморгала, глядя на меня. Казалось, что она мгновенно протрезвела. От чего она так удивилась? Что такого я ей сказал? Почему она так смотрела на меня? От её взгляда мне захотелось сказать ей ещё что-нибудь приятное.

— И ты тоже очень красивая, — добавил я, говоря правду. Она открыла рот от удивления и так некоторое время смотрела. Правда, когда человек удивлён, он становится похожим на ребёнка. На маленького ребёнка. Она опустила глаза. Её щёки покраснели. Потом она опять взглянула на меня, но её взгляд был уже другим.

«Интересно, что происходит у неё внутри? В груди. Ведь глаза не могут сказать всё, — думал я, глядя на неё. — Ведь она тоже волнуется, переживает. О чём-то думает, мечтает. Строит планы. Она так же, как и я, способна радоваться и грустить. Способна чувствовать боль свою, и, может быть, чужую».

— Странный ты сегодня, Максим, — сказала она, тепло улыбаясь. — Я тебе нравлюсь? Я, правда, красивая?

— Все люди красивые. И ты тоже, — сказал я.

— Значит, для тебя я такая же, как и все?

— Нет.

— А какая же тогда?

— Ты особенная. Но другие тоже особенны. Ни на кого не похожи. Единственные в своём роде.

— Я тебя не понимаю.

— Я сам не могу понять, что происходит.

Мне очень хотелось сказать ей: «Я тебя люблю», но я боялся, что она меня не так поймёт. Конечно же, она бы не поняла моих слов, расценила бы их по-своему. Так же, как и любая другая женщина в наше время. Ведь мы привыкли к тому, что, если мужчина говорит женщине такие слова, то значит он говорит ей это, как женщине. Но не как человеку. Не как кому-то большему, чем просто женщина. Кому-то такому же родному, как сестра, дочь или мать. Поэтому я промолчал. Мы оба молчали, каждый думал о своём. Потом я закрыл глаза... Ощущение Его Присутствия переполняло меня.

— Воистину... воистину, — прошептал я, улыбаясь.

— Что ты там бормочешь? — спросила Марина.

Она спрашивала, а я не знал, что ответить... Я всё понял, я всё понял, но как я мог объяснить ей тогда? Нужно было многое сделать, чтобы объяснить это всем.

 


Книгу «Ясный День» Вы можете приобрести в издательстве Светланы Зениной. Адрес для заявок: 302001, г. Орел, ул. Черкасская, 36-168.

e-mail: book@orel.ru

Электронный адрес автора: sanctus-germanus7@rambler.ru

 

 


[1] Согласно «Тайной Доктрине» Е. П. Блаватской, Дангма — это Просветленная Душа

[2] Для обозначения этого в книге часто иногда употребляются такие слова, как Тень, Чёрная Мать, Система, Матрица. Все Они подразумевают одно и то же.

[3] Сказанное очень важно. Если Вы поймёте это, Вы осознаете, кто на самом деле стоит за иудео-христианской традицией.

[4] Вспомните строки Апокалипсиса: «Дракон сей стал перед женой, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать её младенца...». (Откровение 12, 4) Разве вы не видите, что это происходит сегодня, сейчас — с нашими детьми?

[5] Расея — древнее название нашей Родины, которое выглядело, как утверждение: Ра се Я, то есть РА (Свет этого Солнца) это Я.

[6] Речь идет о событии, с которого началась вторая чеченская война.

[7] Имеется ввиду теракт 11 сентября 2001 г.






© 2023 :: MyLektsii.ru :: Мои Лекции
Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав.
Копирование текстов разрешено только с указанием индексируемой ссылки на источник.