Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Часть первая 6 страница. Алеша поднялся из-за стола, буркнул «Спасибо!» и хотел было уйти из кухни, но Леня остановил его.




Алеша поднялся из-за стола, буркнул «Спасибо!» и хотел было уйти из кухни, но Леня остановил его.

— Послушай, — вкрадчиво начал брат, — Леш, я все понимаю… Но ты должен вернуться в зал. Времени до чемпионата почти не осталось, надо срочно оттачивать программу, иначе…

— Иначе что? — коротко спросил вдруг Алеша.

Леня, довольный тем, что брат наконец-то не проигнорировал его слова, пошел на контакт, принялся горячо убеждать:

— Ну как что? Как будто сам не знаешь! Не успеешь как следует подготовиться, провалишь выступление…

— И что? — все так же, не глядя, переспросил Алеша.

— Медаль не получишь, из сборной вылетишь, — развел руками Леонид.

— А если мне на это наплевать? — Алеша облокотился спиной о дверной косяк, скрестил на груди руки.

Леонид начал заводиться. Да сколько можно разводить тут мордовские страдания, в конце концов. Ну кинула девка, и что с того? Не мальчик уже, должен понимать, что в этой жизни главное, а что второстепенное. Выиграет чемпионат, и девки сами на шею вешаться будут, да еще и в сто раз лучше этой блеклой Веры.

— Это несерьезно, — поморщился Леонид. — Ты говоришь как мальчишка, подросток. Что значит наплевать? Это дело твоей жизни.

— Да нет, я как раз серьезно, — возразил Алеша и вдруг усмехнулся как-то нехорошо, неприятно. — Кто сказал, что это дело моей жизни? Это ты так решил?

От неожиданного напора Леня растерялся.

— Но ты же всегда мечтал… Старался, работал…

— Это ты всегда мечтал, — покачал головой Алеша, пристально глядя на брата. — Это ты мечтал, чтобы я сделал то, что не получилось у тебя. Это ты заставлял меня работать, стараться, отбрасывать все, что могло бы помешать спорту… А я больше этого не хочу! Я должен сам разобраться во всем, сам найти дело своей жизни. Мое, а не то, которое ты для меня выбрал!

— Ты что, сдурел? — в ужасе закричал Леня.

Вот сейчас, в это мгновение, ему стало по-настоящему страшно. До сих пор все это была чепуха, мелкие заботы, пустые опасения. Только сейчас он физически почувствовал, как брат отдаляется от него, уходит. И это было нестерпимо больно, словно у него с мясом вырывали часть его самого. Этого не может быть! Ведь они братья, они всегда вместе.

— Ты больной? — не владея собой, выкрикнул Макеев. Он подскочил из-за стола, метнулся к Алеше и постучал костяшками пальцев по его лбу. — И это ты заявляешь мне, своему тренеру, накануне чемпионата? Да я тебя… А ну бегом на тренировку, я кому сказал?

Каменно-спокойное, невозмутимое лицо брата словно расплывалось перед ним. Он почти с ненавистью вглядывался в эти правильные черты лица, в эти мальчишеские сурово сжатые губы, в сделавшиеся вдруг чужими голубые глаза. Хотелось одновременно избить его, искалечить, что угодно, лишь бы выбить всю эту дурь, и в то же время прижать к груди, обнять крепко, до боли. Господи, а мальчишка ведь даже не представляет, что сейчас творится в душе у старшего брата, как трещит и рушится любовно выстроенный мирок.



Алеша уперся рукой в плечо брата, надавил, заставляя Макеева отступить.

— Леня, с тобой очень тяжело, — все так же невозмутимо объяснил он. — Ты давишь, ты дышать не даешь. Я только теперь это понял. Извини, но это все. В спорт я не вернусь.

Алеша произнес это отрывисто, решительно и быстро вышел из кухни. Леонид бросился за ним, налетел плечом, тем самым, травмированным, на дверной косяк, скривился от острой боли и, сжимая плечо ладонью, яростно выкрикнул:

— Сволочь! Я все тебе дал, всем пожертвовал! Как ты можешь все бросить? Бросить… меня?

Неожиданно он почувствовал легкое прикосновение и обернулся. Лариса, не выпуская его запястья, медленно покачала головой.

— Оставь его, Леня. Он не передумает, — тихо выговорила она.

— Откуда ты знаешь? — тупо спросил Макеев.

— Вот откуда! — она сурово, как Алеша, сжала губы и указала пальцем на образовавшуюся складку у рта. И только сейчас Леонид рассмотрел, как удивительно похожи друг на друга его мать и младший брат. — Он все решил, можешь мне поверить.

 

* * *

 

Теперь все кончено, раз и навсегда. Леонид продолжал как-то жить — вставать по утрам, заниматься с другими учениками, встречаться с Марианной. Но забыть о предательстве брата — внутри себя он именно так определил его поступок — не мог. Забыть, пережить, смириться — это оказалось совершенно невозможным. До чего же мучительно было жить в одной квартире, слышать, как он ходит по своей комнате, включает музыку, открывает окно, ложится на кровать, и каждую секунду мучиться от невыносимо выжигавшей нутро обиды, застилавшей глаза ненавистью. Кажется, теперь он только обрадовался бы вести о том, что брат хочет жениться и уйти из дому.



С Алешей он не общался и понятия не имел, чем брат живет, что делает. Случайно, из телефонного трепа матери с подругой узнал, что тот, оказывается, устроился в кино, в каскадерскую группу Олега. Вот, значит, как, удружил ему старый приятель. А, ладно, пошли все! Пусть катятся! Как бы устроиться, чтобы никогда никого из них не видеть, свалить от этих надоевших физиономий?

В начале зимы неожиданно позвонил Валерий Павлович и предложил Лене работу в Америке. Макеев поначалу даже не поверил, слишком уж сказочными казались обрисованные бывшим тренером перспективы.

— В стране-то сам видишь, что происходит, — живописал Валера. — Перестройка, гласность… Со Штатами мы теперь лучшие друзья. Ну а наш спорт всегда был на уровне. Вот они и решили пригласить пару наших ребят тренировать их сборную по гимнастике. Я-то сам не могу, но тебя, если хочешь, порекомендую. Что скажешь?

Макеев согласился, почти не раздумывая. Еще бы! Дома его больше ничто не держит, а свалить в Штаты — да кто об этом не мечтает? Нужные документы оформил быстро, необходимые бумаги подписал. И вот уже не за горами был долгожданный день отъезда в страну великих возможностей.

 

* * *

 

— А что же будет со мной? — спросила Марианна.

Она, съежившись, сидела в кресле, машинально теребила в руках конец пояса от платья, то наматывая его на пальцы, то вытягивая в руках.

Леня аккуратно сложил в чемодан выглаженные бабушкой рубашки, пожал плечами:

— А что такого? Я же вернусь…

— Когда? — быстро взглянула на него девушка.

Макеев поморщился, увидев ее покрасневшие веки, судорожно закушенную губу.

— Когда закончится контракт, — раздраженно объяснил он. — Мариш, что ты от меня хочешь? Что мне здесь делать? До пенсии возиться с этими сопляками из спортшколы?

— Но раньше у тебя находились здесь дела, — возразила она.

— Раньше был… мой брат, — он так и не смог заставить себя выговорить это имя — Алеша. — А теперь, когда он… — он рассерженно махнул рукой. — В общем, перспектив тут никаких. Ты сама должна понимать, что такую возможность упускать глупо.

— Понимаю, — в голосе ее неожиданно зазвенел сарказм. — Я всю жизнь только и делаю, что понимаю. Такая понимающая у тебя, аж самой страшно.

Она поднялась на ноги и подошла к Лене вплотную.

— Все время одно и то же — подожди, потерпи, пойми. У Алеши чемпионат, у Алеши соревнования, Алеша бросил спорт… Я слышать уже не могу обо всем этом.

Голос девушки срывался, лицо дрожало в злой истерике. Леня взял ее за плечи и слегка встряхнул.

— А что ты хочешь? Я мужик и должен работать! Я не могу целыми днями сидеть с тобой в обнимку и вздыхать. Ну да, я тренер, такая у меня специальность. И успехи моих учеников прежде всего. Когда им был Алеша…

«Удалось наконец выговорить», — отметил он про себя.

— Алеша, Алеша, Алеша!.. — закричала вдруг Марианна. — Мне иногда кажется, что ты попросту влюблен в своего драгоценного братца!

В голове словно лопнуло что-то, глаза заволокло красным. Зверея, не соображая, что делает, Леня размахнулся и наотмашь ударил Марианну по лицу. Девушка отлетела в сторону, глухо стукнулась затылком о стену и опустилась на пол, зажимая ладонями разбитый нос. Между пальцами сочилась кровь, капая на темное платье.

Парень быстро отошел к окну, распахнул створку и высунулся на улицу, глубоко вдыхая зимний щиплющий в носу воздух. Он слышал, как тихо всхлипывает за спиной Марианна. Понимал, что нужно обернуться, извиниться, но не мог себя заставить. Что-то взорвалось, что-то сломалось в нем навсегда от этих слов. Он знал, что никогда не сможет смотреть ей в лицо и не вспоминать о том, ужасном, постыдном, что произнесли ее губы. Леонид бессмысленно смотрел вниз, во двор, видел копошащихся у снежной горки малышей, выгуливающего собаку соседа с пятого этажа и ждал, чтобы эта женщина, плакавшая в комнате, ушла, исчезла из его жизни. Навсегда.

Марианна сидела на полу и, запрокинув голову, ждала, пока остановится кровь. Через несколько минут она встала, припудрилась у зеркала и вышла, тихо притворив за собой дверь.

 

 

За высоким, от пола до потолка, окном плавно разворачивался на летном поле громоздкий самолет. Удивительным казалось, что эта махина способна двигаться так легко и грациозно. Февральская поземка мела по асфальтированной площадке, небо над аэропортом затянуло клочковатыми тучами, и Макеев занервничал, не отложат ли рейс из-за плохих погодных условий.

Честно признаться, он никогда не любил аэропорты. Вся эта дорожная суета, толкотня, нервы: не опоздать на рейс, не забыть дома документы — выбивали его из колеи. В отличие от брата Алешки, у которого в предвкушении долгой дороги аж глаза загорались. Как же, перемены, романтика… Искатель приключений хренов. Теперь, наверно, его тяга к прекрасному полностью удовлетворена — скачет по бутафорским строениям, трюки исполняет. Ни медалей, ни почета, ни славы. Даже и рожи-то твоей никто не знает… Впрочем, его это, кажется, вполне устраивает. Да и пропади он пропадом!

Сонный голос из динамиков объявил начало регистрации на рейс. Леонид отошел от окна, приблизился к стоявшим в стороне матери и бабке. Брательник, значит, так и не явился его проводить. Хрен с ним, обойдусь! Он плотнее запахнул тяжелое черное пальто, откашлялся, стараясь разогнать сгустившуюся в груди тяжесть, и с широкой улыбкой обнял обеих женщин за плечи.

— Ладно, дорогие мои, не болейте тут, — бодрясь, выговорил он. — Я постараюсь звонить чаще. Но тут, сами понимаете, как получится.

Лариса всхлипнула и обхватила его руками за шею, причитая:

— Сыночек мой, Ленечка…

— Ну брось, брось, перестань, — Леонид, поморщившись, расцепил ее руки и быстро поцеловал в пахнущие лаком волосы. — Сейчас не те времена, не на всю жизнь прощаемся.

Валентина Васильевна от прощальных объятий воздержалась, лишь крепко сжала Ленину руку сухой старческой ладонью и коротко приказала:

— Головы не теряй, Леня! Живи по совести!

Из глубины зала ему уже махал руководитель группы.

— Ну, бывайте! — попрощался Леня и заспешил к проходу на регистрацию.

У поворота в длинный, узкий, освещенный бесцветными лампами коридор он в последний раз обернулся. Мать и бабка стояли обнявшись, как две сиротки. Лариса, такая смешная, нелепая в подростковом розовом пуховике в блестках, со взбитыми облачком надо лбом выбеленными кудрями. Валентина Васильевна, маленькая, сухонькая, в неизменном темно-коричневом драповом пальто и надвинутой по самые глаза меховой шапке. При взгляде на них у Лени неожиданно защемило в груди. Только сейчас, кажется, он впервые осознал, что уезжает из дома надолго, может быть, и навсегда. Странно, ведь если бы ему когда-нибудь сказали, что он станет скучать по своим назойливым домочадцам, он бы только рассмеялся. Никогда больше не будет завтраков на узкой тесной кухне, запаха гренок и сбежавшего молока. Никогда больше бабушка не станет настойчиво барабанить в дверь его комнаты, провозглашая: «Что за манера запираться в моем доме?» Никогда не увидеть ему мать, приплясывающую у зеркала со щипцами для завивки волос. Никогда больше не увидеть, как Алеша раскачивается на турнике, гибкий и легкий, словно забавляющийся своей юностью и силой, крича: «Ура! Свобода!»

Леня помотал головой, отгоняя не к месту слетевшиеся воспоминания. Все нужно отбросить, силой вытравить из души. Впереди новая жизнь, без каких-либо родственных сантиментов. Да это и к лучшему. Мало, что ли, крови ему попортила драгоценная родня? К черту, к черту! Он быстро махнул рукой провожавшим его женщинам и, не оглядываясь, пошел по коридору аэропорта.

 

* * *

 

Снег сыпал и сыпал, словно собираясь замести Москву по самые крыши: широкие проспекты, улицы и переулки, все парки и скверы, заколоченные на зиму фонтаны, хмурые темные памятники, золоченые купола церквей, широко раскинувшие руки — мосты, темно-красные старинные особняки, гранитные высотки, приземистые хрущевки, одинаковые блочные многоэтажки и древние кремлевские башни. Алеша захлопнул форточку, отошел от окна и растянулся на диване, закинув голову и глядя в потолок. В углу у наружной стены побелка слегка потрескалась. Он вспомнил, как несколько лет назад они занимались ремонтом вместе с братом — Леня стоял на стремянке в смешной свернутой из газеты шапке и с кистью в руках, а сам он таскал ведра с побелкой. Бабушка командовала с порога: «Три слоя не клади, побелка денег стоит». А мать, проходя по коридору, вздыхала: «Мальчики, только не убейтесь, пожалуйста!» Казалось, это было тысячу лет назад, еще до того, как Леня получил травму, до того, как сам начал всерьез о чем-то задумываться. Вся та, прошлая жизнь казалась теперь сплошным залитым солнцем летним полднем. И странно было, что вот так, в одночасье, ушла эта легкость и жизнь, настоящая, невыдуманная, навалилась всей своей тяжестью.

«Оказывается, это так больно — взрослеть, становиться самостоятельным, учиться принимать решения и самому отвечать за свои поступки», — размышлял Алеша, устало прикрыв глаза. Он и сам до конца не понимал, почему все так разом переменилось. Как будто история с Верой расколотила вдребезги весь его уютный беспроблемный мирок, а его самого схватила за шиворот и изо всех сил шваркнула о бетонную стену. Он не знал, почему оказалось невозможным после всего пережитого вернуться к обычной жизни, ходить на тренировки, готовиться к чемпионату, слушаться брата. Все это в одночасье оказалось запятнанным, гадким, невыносимым. Он больше не мог спокойно разговаривать с Леонидом, общаться с приятелями из сборной как ни в чем не бывало. Требовалось переменить все: от начала и до конца. Должно быть, поэтому он так и ухватился за неожиданное предложение Олега попробовать свои силы в кино.

И теперь, когда существование постепенно вошло в колею, когда нашлось дело, не навязанное извне, а выбранное им самим, когда появились знакомства, в которых он не обязан был ни перед кем отчитываться, Леша неожиданно понял, что дорожит завоеванной свободой. Наверное, потому и не поехал провожать Леонида в аэропорт. Слишком тяжело далось ему взросление, слишком страшно было снова уступить и попасть под влияние брата. Наверное, это было жестоко. Ведь брат по-настоящему любил его, да что там, и у самого Алеши никого ближе в жизни не было. Но иногда приходится поступать жестоко, даже помимо собственного желания. Это парень понял только сейчас.

 

* * *

 

В дверь позвонили. Он поднялся с дивана и нехотя пошел открывать, гадая, кто бы это мог заявиться так неожиданно. На пороге стояла Марианна, закутанная в пушистую шубу, заснеженная, с покрасневшим от холода носом.

— Привет, — удивленно поздоровался Алеша.

Он давно не видел девушку у них в доме. Должно быть, Марианна не захотела простить Ленин отъезд и они с братом поссорились. Парень посторонился, пропуская ее в квартиру.

— Уехал? — коротко спросила девушка.

— Угу, — кивнул Алеша.

— Ясно.

Она повесила шубу на крючок, стянула сапоги, заговорила неестественно весело:

— А я, знаешь ли, мимо проходила. На улице так метет, ужас просто. Дай, думаю, зайду, может, чаем меня напоят по старой дружбе.

— Конечно! Молодец, что пришла! — дружелюбно отозвался Алексей.

Они прошли на кухню. Марианна села к столу, обхватила ладонями чашку с чаем, согревая заледеневшие пальцы. Алеша расположился напротив.

— Ты-то как поживаешь? — с дежурным интересом спросила девушка.

— Нормально, — качнул головой Лазарев. — Через неделю во Львов еду, на съемки.

— А-а, да-да, понятно, — покивала она.

Дальше разговор не клеился. Оба пытались заговорить о чем-то и осекались, натыкаясь взглядами на пустующий Ленин стул. Марианна, опустив голову, машинально сгребала пальцами крошки печенья со стола. Алеша встал, прошелся по кухне, зачем-то поправил отрывной календарь на стене.

— А можно мне… в его комнату? — вдруг спросила гостья. — Мне там… Мне нужно…

— Конечно, — развел руками Алеша. — Чего ты спрашиваешь.

Девушка с явным облегчением выскользнула из кухни и скрылась в коридоре. Леша собрал со стола чашки, поставил их в раковину. Над домом прогудел самолет. Парень выглянул в окно и увидел мелькающий в сером небе стальной корпус. Кто знает, может быть, это брат летит там, в облаках, уносясь в другую, неведомую жизнь. Скоро вернутся мать и бабушка, и все пойдет своим чередом, только без Лени. Так странно и непривычно. Наверно, долго еще старуха будет по привычке накрывать стол на четверых.

Марианна все не показывалась, и Алеша решил посмотреть, не нужно ли ей чего. Он осторожно приоткрыл дверь в комнату брата. Сразу бросились в глаза темные прямоугольники на выцветших обоях, оставшиеся на местах, где были пришпилены Ленины спортивные грамоты. Увез, значит, с собой? Странно, зачем они ему? Где валяются свидетельства его собственных достижений, Алеша даже не помнил.

Марианна ничком лежала на диване, уткнувшись в жесткий, обитый дерматином подлокотник. Плечи ее судорожно вздрагивали. Алексей на мгновение испугался, хотел тихонько выйти, сделать вид, что ничего не видел. Честно признаться, он не очень-то умел утешать, находить нужные слова. Затем взял себя в руки, шагнул в комнату и опустился на край дивана.

— Ну что ты! — он осторожно погладил Марианну по плечу.

Девушка повернула к нему покрасневшее от рыданий лицо. Щеки пошли пятнами, губы распухли, лишь глаза, казалось, стали еще ярче, живее, так и блестели сквозь набегавшие слезы.

— Я не могу, не могу… — бессвязно проговорила она.

— Успокойся, Мариш, — он привлек ее к себе.

Девушка уткнулась лицом в его плечо и еще сильнее затряслась от душивших рыданий. Алеша гладил ее по пушистым волосам, похлопывал по спине, говорил какую-то ласковую успокоительную чушь:

— Ты ведь такая красивая, такая умная. Надо терпеть, надо жить дальше. Все равно ничего не исправишь…

Он чувствовал ее прерывистое дыхание на шее, ощутил, как коснулись кожи мокрые ресницы. Марианна неожиданно крепче прижалась к нему, словно ища защиты, опоры в этом внезапно опустевшем мире, обхватила руками его плечи, подняла заплаканное лицо. И Алеша, не чувствуя почти ничего, кроме бередящей душу жалостливой нежности, поцеловал ее в соленые от слез губы.

 

* * *

 

По узкому проходу между кресел самолета двинулась улыбчивая блондинка, толкая перед собой тележку с упакованными в пластиковые коробки обедами.

— Что будете пить, сэр? — остановилась она перед Леонидом.

— Бренди, — коротко ответил он.

Девушка плеснула в пластиковый стаканчик янтарную жидкость и протянула ему:

— Пожалуйста.

Леонид отодвинул коробку с обедом на край откидного столика, пригубил бренди и откинулся на спинку кресла. Кто бы мог подумать, что поездка на родину заставит его так нервничать. Сердце судорожно сжималось от волнения, выстреливая электрическими разрядами в нервно подрагивающие пальцы. И Макеев разозлился на самого себя. Казалось бы, столько всего пережито за эти годы. Неужели он, прошедший огонь и воду взрослый мужик, будет мандражировать перед встречей с обожаемой семейкой?

Двадцать лет назад он вот так же сидел в самолете, прихлебывал бренди и наслаждался прелестями капиталистической действительности. Тогда казалось, что он вырвался из тоскливой безысходности родного дома и впереди ждет удача, успех, деньги… Ну какие там еще глупости мерещатся каждому неопытному эмигранту?

Поначалу все действительно шло хорошо. В ученики достались несколько абсолютно одинаковых, пышущих здоровьем мальчишек с приклеенными, ничего не выражающими приветливыми улыбками. Пацаны были как на подбор, старательные, целеустремленные. Слушались его, как верховного гуру, буквально в рот заглядывали на тренировках. Еще бы, советская школа гимнастики высоко ценилась, да и его имя не забылось за несколько лет.

Вот только… Кто мог предположить, что его, решившего отныне и навсегда покончить с глупыми сантиментами, так будет скручивать тоска по родине. Возишься целыми днями с этими проклятыми акселератами, и словом-то на родном языке не с кем перекинуться. Базовый английский Леонид усвоил довольно легко, но объясняться на нем свободно, шутить, выражать оттенки эмоций еще не мог. Впрочем, даже если бы и мог… С кем тут говорить по душам? С коллегой из СССР, обалдевшим от свободы западного мира и скупающим на всю зарплату подшивки «Плейбоя»? Или с местным тренером команды, простоватым мужичком из американской глубинки, все устремления которого сводились к тому, чтобы заработать на приличную пенсию.

Ученики тоже раздражали. Старательные, улыбчивые — роботы, да и только. Хоть бы кто наорал с досады во время особенно тяжелой тренировки или нажрался и занятия проспал. Так нет же, все как один являются с утра в зал, чистенькие, вымытые, глаза горят. Юные пионеры-ленинцы! А все равно ни в одном искры божьей нету. Трудяги, ремесленники, да и только. Ни один не способен взлететь ввысь и парить под потолком спортивного зала, как…

Он не позволял себе думать о брате. Достаточно было и того, что златоглавый мальчишка с жестокой улыбкой являлся к нему каждую ночь во сне. Сначала бросался обниматься, просил прощения, клялся в любви, всю душу выворачивал своими честными и преданными голубыми глазами. Но стоило Лене поверить ему, как тот снова предавал, кричал: «Ты дышать мне не даешь!» — и заливался злым издевательским смехом. Макеев просыпался, долго сидел на кровати, пытаясь отдышаться, затем нащупывал стоявшую у изголовья бутылку виски и делал несколько больших глотков. Только это помогало растопить немного сковывающую дыхание ледяную тяжесть.

Ну и в конце концов произошло то, чего и следовало ожидать. Один раз он проспал тренировку, другой раз явился на работу подшофе, в третий раз вообще загудел на четыре дня. О его слабости узнали, принялись грозить, что вышибут с должности тренера в двадцать четыре часа. Конечно, тут не совок, на товарищеский суд никто не потащит, вылетишь с работы в два счета, и все. Леонид честно пытался взять себя в руки, завязать, но тут, как назло, встала на пути эта авария…

Мотоцикл он купил давно, накопил с первых же нескольких зарплат. Исполнил, так сказать, юношескую мечту. Было в этом какое-то детское, мальчишеское удовольствие — лететь по дороге на хромированном скакуне, рассекая толщу горячего летнего воздуха. Вот и долетался, дебил. Врезался как-то на полной скорости в столб. Как жив остался, непонятно. Говорят же, пьяных бог бережет.

Очнулся в больнице, весь переломанный. Да еще старая травма дала о себе знать. В общем, провалялся долго, доктора такой счет за лечение вбухали! А страховка, конечно, не включала оплату лечения травм, полученных не вследствие профессиональной деятельности. Пришлось все сбережения потратить, еще и должен остался. Начальство ждать его выздоровления не стало. Выписали из разваливающегося Союза нового тренера, желающих-то по тем временам хватало, а его списали. Тяжело ему пришлось. Даже сейчас, вспоминая тот период, Леонид морщился: остаться в чужой стране без денег, без друзей, без работы. Еще и боли после аварии мучили нещадно, даже сильнейшее обезболивающее, которое врачи посоветовали, не помогало. Правда, как он выяснил впоследствии, если запивать таблетки алкоголем, становилось легче, боль отступала, и проблемы не казались такими уж неразрешимыми.

В конце концов удалось-таки встать на ноги, хотя один бог знает, чего ему это стоило. Все было: и от эмигрантской службы, жаждавшей депортировать теперь уже нелегала обратно в Союз, бегал, и случайными заработками перебивался, и в хостелах ночевал в течение нескольких лет, ушедших на оформление статуса беженца и получения Грин кард. А из дома, как назло, доходили сведения, что братец в полном шоколаде — в кино снимается, свою команду трюкачей сколотил, деньги хорошие зашибает. Вот всегда ему везло, вечно все само с неба падало, раздолбай чертов! Да, еще ведь женился. И на ком? На Марианне! Это ж надо такое выдумать? Чтобы досадить ему, Леониду, не иначе. Впрочем, тут у тебя, любимый родственник, ошибочка вышла. Маришка мне даром не нужна, благодарю покорно.

Может быть, именно в пику брату он оказался в Голливуде. Мол, думаешь, ты там в своей нищей России хорошо устроился, так я покажу тебе, где делается настоящее кино. Сначала, конечно, было трудно — и кофе на площадке подносил, и мальчиком на побегушках служил, и ассистентом по всем вопросам подрабатывал. Но с годами сумел-таки подняться и стать продюсером. Не Спилберг, конечно, но свою нишу нашел. И денег хватает, и с документами разобрался, гражданство оформил, и квартиру снимает приличную. Правда, с обезболивающим так и не завязал, ну да здесь, в Голливуде, это и за проблему-то не считается, каждый на чем-нибудь сидит. Ничего не поделаешь, жизнь такая.

Макеев не то чтобы гордился завоеванным положением, но, в общем, считал, что неплохо устроился в жизни. Даже мать несколько раз приглашал в гости — пускай посмотрит, как старшенький живет, порадуется. Ну и расскажет там, дома, кому надо… Лариса всегда с удовольствием соглашалась, мчалась по первому зову. С годами она из немного нелепой молодой кокетки превратилась в не менее нелепую кокетку пожилую. С виду была такая же легкая, порхающая, только белое облачко завитых кудряшек на голове заметно поредело, и розовая помада странно смотрелась на сморщенных тонких губах. Леонид с подчеркнутой небрежностью повествовал матери о своих достижениях — вот недавно предложили выступить сопродюсером детективного сериала. Впрочем, в России его все равно вряд ли купят, дорогой проект. О многочисленных фильмах, не продвинувшихся дальше пилотных серий, он предпочитал не рассказывать. И Лара каждый раз уезжала в полной уверенности, что ее старший сын — не последнее лицо в Голливуде.

«Эх, и надо было так вляпаться с этим Джереми!» — покачал головой Макеев. Ведь снова, как много лет назад, он на все пошел ради ангелоподобного юноши со взглядом, устремленным за облака. Рекомендовал его в проект, не обращая внимания на сплетни. Леня с неприязнью вспомнил смешки и перешептывания в коридорах киностудии, когда они с Джереми появлялись вместе. Он старался не обращать внимания — что бы там их ни связывало, это его личное дело, и он не обязан ни перед кем отчитываться. В конце концов Леонид рекомендовал Форкса как талантливого начинающего актера, а не как своего ставленника. И вот надо же, что получилось! Теперь, когда первый приступ досады прошел, он с болью вспоминал погибшего. Такой красивый, способный мальчишка! Нелепость…

Что ж, как бы там ни было, теперь перед ним стояла непростая задача — уговорить брата принять участие в проекте. «Впрочем, — усмехнулся Леонид. — Алешка должен уделаться от счастья». Как обычно, ему на голову ни за что ни про что свалился шанс, о котором многие мечтают годами. Что такое для российского каскадеришки попасть в крупный американский проект, объяснять не надо. Нет, брат, конечно, только счастлив будет, когда услышит, зачем Макеев приехал. Другое дело, подойдет ли он на роль? Ведь не виделись двадцать лет, Алеша мог сильно измениться.

Леонид знал, что для него самого годы не прошли бесследно. Двадцать лет превратили его из стройного симпатичного юноши в зрелого, не лишенного привлекательности мужчину. Конечно, в весе он немного прибавил, но это только придало солидности. И седина, просыпавшаяся в темных, ниспадавших на плечи, волнистых волосах, добавляла шарма. Черты лица стали резче, законченнее — глубоко посаженные глаза, выдающиеся скулы. Форму носа он попросил исправить еще тогда, когда его штопали после аварии. А недавно, стремясь соответствовать царившему в Голливуде культу вечной молодости, снова обратился к пластическому хирургу и убрал мешки под глазами. Пожалуй, только тонкие губы и небольшой мягкий подбородок немного его портили.

Что же стало за эти годы с Алешей? Сейчас ему должно быть около тридцати семи. Вряд ли стоит ожидать, что он остался тем же юношей с телом греческого бога и взглядом мальчишки-мечтателя. И все-таки… Он всего на десять лет старше Джереми, черты лица у них схожи. А о том, чтобы скорректировать возрастные изменения, позаботятся гримеры. Нет, определенно, стоит хотя бы попытаться. В конце концов, если окажется, что брат обрюзг, расплылся и полысел, Леонид всегда сможет, ничего не говоря, вернуться обратно. Нужно еще выяснить, как у младшего обстоят дела с английским. Мать, конечно, с придыханием повествовала о том, как Алешенька, проработав два года в совместной англо-русской съемочной группе, прекрасно выучил язык, но лучше проверить самому.

Укрепившись в принятом решении, Макеев отпил еще бренди, натянул на глаза трикотажную повязку для сна и постарался задремать. В полете ему предстояло провести еще три часа. Три часа до пугающей, нервирующей, заставляющей сердце болезненно ухать в груди встречи с прошлым.

 

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.014 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал