Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Глава 18. СТАРУШКА-ТЯЖЕЛОВЕС




 

Гамак, натянутый между двух деревьев, плавно покачивался над кудрявой зеленью морковки, петрушки и артишоков, а в гамаке покачивался Коко с газетой в руках. Посреди газеты он проткнул пальцем дырочку, через которую мог наблюдать за одной стороной забора, а роговые очки (оставшиеся от старой цирковой пантомимы) давали ему возможность видеть всё, что у него происходило за спиной: в одно из стёкол было вставлено круглое зеркальце.

Сама газета его ничуть не интересовала, в ней только повторялись малоприятные обещания «очучелить» или даже «расплющить» под прессом всех, кто будет мешать всеобщей автоматизации или недостаточно восхищаться Новым Порядком.

Так, притворяясь беззаботно отдыхающим дачником, ничего не подозревающим и беспечным, Коко зорко наблюдал и ждал.

На душе у него было тяжко и тревожно. Старый друг Капитан Крокус попал в руки проклятого Почётного Ростовщика, а в трёхстах метрах от того места, где качался в гамаке Коко, в заброшенной старой барже, в разных отделениях копошились, боясь подать голос, всевозможные запрещённые зверушки, мелкие и крупные. Для того чтобы выглядеть как можно более беззаботным, он принялся напевать песенку «Сладкие, сладкие грёзы». Сердце его до того было переполнено горечью, что все мысли его вращались вокруг самых горьких в мире вещей. Сначала он думал о желчных каплях. Потом о хинине. Потом о полыни. Потом о горчице. Он был очень беззаботным и жизнерадостным человеком, и потому, начав думать о горчице, он вспомнил вскоре и о сосисках. Он был очень добрый, но и очень толстый человек и так любил вкусно поесть! И после сосисок он стал думать о сладком пудинге. Это был довольно большой горячий пудинг на блюде. Но ему он показался маловат, и он в мыслях представил пудинг вдвое большим и причмокнул от удовольствия. Потом добавил в него побольше изюму. Облил густым душистым шоколадным соусом, и на душе у него становилось всё спокойнее и легче, и он потихоньку задремал, вдыхая аромат соуса и улыбаясь, и уронил газету так, что кончик носа высунулся в дырочку.

Вскоре за забором послышалось лёгкое равномерное сопение, потом осторожное царапанье, и над забором появился шмыгающий по сторонам стеклянный глазок, укреплённый на конце эластичной, подвижной трубочки.

Убедившись, что Коко заснул, стеклянный глаз осмотрел весь двор, и мягкий трубчатый нос засопел, втягивая в себя воздух. Затем появилось целиком над забором довольно противное существо или, вернее, аппарат — Комбинос. Обычно полиция пользовалась в своей работе обыкновенными примитивными механическими носами, умевшими только вынюхивать. А Комбинос умел ещё и подсматривать и записывать всё, что слышал и видел.



Снаружи он был похож на кастрюлю, которую перевернули вверх дном и поставили на двух очень больших ящериц или совсем маленьких крокодилов, каждый на шести быстрых, бесшумных лапках с присосками. А спереди мягко покачивалось нюхательно-записывающее приспособление с глазком наверху. В целом он был красив, как старая кастрюля, и приятен для глаз, как помесь пиявки с крокодилом.

Комбинос, осторожно нащупывая дорогу, спустился по забору во двор. Ещё мгновение, и спрятался бы, нырнув в густую траву, если бы не муравей.

Это был муравей-разведчик, посланный на поиски диких букашек, которых можно было бы, как коров, пригнать в муравейник или устроить на них охоту, как на стадо антилоп. Спускаясь с дерева, он обнаружил привязанную к нему верёвку, влез на неё, стараясь понять, что это такое и не пригодится ли это в муравейнике, пробежал, внимательно всё ощупывая, по газете, вскарабкался повыше и теперь стоял в нерешимости перед громадной, пышущей жаром тёмной пещерой.

«Может быть, она ведёт к центру земли? — подумал муравей. — Или за ней простираются тёплые муравейные земли, где пасутся несметные стада тучных молочных букашек? Или там скрывается злобное племя муравьев-врагов?» И муравей осторожно начал спускаться в пещеру.

Он нырнул в пещеру, которая была ноздрёй задремавшего Коко. Коко вздрогнул и чихнул. Муравья страшным взрывом вместе с потоками воздуха отбросило далеко на траву, а вспугнутый Комбинос мгновенно повернул и бросился обратно к забору и перелез через него.

С необычайной для такого большого и толстого человека лёгкостью Коко вывалился из гамака, не повредив ни одного артишока, подбежал к забору и, подтянувшись на руках, заглянул на ту сторону.



Оставляя след в траве, Комбинос суетливо мчался от забора на бесшумных ножках. Коко спрыгнул на землю, подобрал камень и, опершись ногой о перекладину, снова привстал над забором, прицелился и пустил изо всех сил камень вслед беглецу.

Из ста мальчишек, может быть, только один мог бы попасть в такую маленькую и увёртливую цель. Но Коко много лет был жонглёром, и у него была верная рука. Камень со звоном ударил Комбиноса по верхней крышке. Он мгновенно окутался облачком вонючего дыма и завертелся вокруг своей оси, щёлкая в воздухе зубчатыми кусачками, точно челюстями.

После того как у него сработали оба оборонительных приспособления, он опять побежал дальше, оставив медленно расплывающееся вонючее облачко слезоточивого газа.

Коко вытер пот со лба и снова повалился в гамак, чтобы отдохнуть и поразмыслить.

«Просто покоя не дают, окаянные! Ну что ты скажешь, так и повадились один за другим!.. Первого такого я преспокойно схватил каминными щипцами для угля, отнёс и утопил в реке. Второго я поймал в капкан, сунул в печку и закрыл дверцу, чтобы он там записывал, как трещат угли, да нюхал, как пахнут горящие дрова, пока весь не расплавится. И вот они уже подослали третьего. Хорошо ещё, что они подсылают только сухопутных комбиносов, которые и плавать-то не умеют! А вдруг они выдумают ещё каких-нибудь плавучих, которые станут обнюхивать воду да и унюхают что-нибудь на барже!

А я ни за что не могу этого допустить! Я знаю, что безвыходных положений на свете не бывает. Но где же, в таком случае, выход? Выхода нет! Убежать я не могу, потому что тогда зверушки подохнут с голоду. Остаться я тоже не могу, потому что эти комбиносы обязательно что-нибудь да пронюхают! Выхода нет! И всё-таки выход где-нибудь есть, только я его не могу найти. Главное, надо сохранять полное спокойствие. Но как сохранять спокойствие, когда я ужасно волнуюсь?.. А когда человек волнуется, ему лучше всего пойти и хоть немного закусить…»

Так он и сделал: пошёл в дом и стал закусывать. Но даже во время еды он всё время думал и придумывал разные планы, один несбыточнее другого.

Он очень грустно, но с аппетитом жевал бутерброды, один за другим, вздыхал и качал головой, приговаривая:

— Ах, до чего же я легкомысленный человек! Мне надо как можно быстрее обдумать своё ужасное положение, а в голову мне всё время приходят только разные забавные сценки для цирковых выступлений, смешные случаи да старые сказочки… Ай-ай, до чего я непростительно легкомысленный!..

В калитку робко постучали, и Коко, дожёвывая последний бутерброд, пошёл отворять. Дряхлая, согнутая в три погибели старушка, униженно кланяясь, робко вползла во двор, жалобно кряхтя под тяжёлой ношей.

Шаркая ногами в деревянных башмаках и опираясь на палочку, она захныкала:

— Пожалей, батюшка, бедную старушку, пусти отдохнуть у тебя где-нибудь в уголочке! Совсем я из сил выбилась, — безутешно бормотала старушка, горестно качая головой и кланяясь так низко, что её нос каждый раз чуть не цеплялся за землю.

Коко внимательно её оглядел, сам умилился до невозможности и запричитал ещё жалобней, чем сама старушка:

— Бедная ты, несчастная! Небось косточки-то у тебя все ломит, жилочки-то все тянет? А?

— Ломит, сердешный, ломит косточки все до единой! Старая стала! Пожалей бедную, дай водички испить, во дворике у тебя посидеть. Пожалей сироточку, нет у меня ни отца ни двора, ни кола ни матери!

— Просто не знаю, чем тебе и помочь, бабусенька. Двора у меня тоже нет, я тут в гостях, отца-матери тоже — сам сирота. Могу предложить кол, да зачем он тебе?

— Пусти уж меня, родненький, хоть в дворике у тебя посидеть, водички попить. Пожалей старую! Только тем и живу, что собираю хворост себе на пропитание! Вот вязаночку набрала! — И старушка ткнула пальцем, показывая на большую вязанку, под тяжестью которой у неё гнулась спина.

— Вижу, вижу, — с трудом сдерживая рыдания, причитал Коко в тон старушке. — До чего же ты слабенькая, до чего дряхленькая, всё равно как былиночка степная… Да водичка-то тебе, пожалуй, не по вкусу придётся. Лучше научу я тебя, как зарабатывать себе на хлеб получше, чем этим хворостом!

— Вот уж спасибо тебе, родненький! Научи, научи старую, неразумную… Научи, сынок, как заработать на хлебушек!

— А вот как, былиночка: шла бы ты, бабоня, в грузчики. Работа тебе как раз по плечу, хорошо бы заработала!

Старушка икнула от удивления, собралась с духом и залилась слезами:

— Ай, грешно смеяться над старенькими, над хиленькими да трухлявенькими!

— Бодрей смотри на жизнь, бабоня! — с неожиданной бессердечностью стал покрикивать Коко. — Ты ещё старушка довольно свеженькая, бодренькая! Гляди, сколько в твоей вязаночке железного хвороста — килограммов сто двадцать, никак не меньше!

Старушка надулась, злобно посматривая на него исподлобья, и уклончиво пробормотала:

— Ну, уж ты скажешь… Сто двадцать!.. Обижаешь старого человека! Тут, может, и ста не будет!

— Ладно, ладно, я ведь отлично знаю, откуда ты явилась!

— Ничего подобного, вот и не оттуда! — гаркнула старушка и, прикусив язык, опять было захныкала: — Всё потешаешься над бедной. Стыдно насмешничать… Водички бы, попить бы!..

— Какой дурак тебя надоумил нагромоздить себе на спину сто килограммов ржавых труб и гнутых железных прутьев? Чего ты мучаешься?

Старушка подумала и неуверенно промямлила, пряча глаза:

— Чего ты ко мне придираешься? Наш брат старые-престарые старушки все, как одна, любят собирать вязаночки хвороста в лесу. Даже написано так…

— Написано — в лесу. А ты, дуралей, где собирал? На свалке? Старушка шмыгнула носом и вздохнула:

— А что, это не хворост, что ли? — Она капризно передёрнула плечом. Хворост! Придираешься ты! Какой ни на есть, а хворост!

— Ну-ка, разогнись, а то скрючившись держать столько железа — спина затрещит даже у такого здоровенного мужичищи, как ты.

Старушка повернулась, вышла бодрым строевым шагом из калитки и, отойдя на несколько шагов, с грохотом свалила тяжесть на землю. Потом выпрямилась во весь рост, потирая поясницу, и, оказавшись здоровенным детиной, с надутым видом стала (вернее, стал), уставясь в землю, концом сапога со злостью поддавать мелкие кусочки шлака, которым был усыпан пустырь.

— А откуда мне знать? Я в лесу ни разу в жизни не был. Я же городской. Мне велели собрать вязанку, я и собрал. А кто его знал, что он не хворост?

— Ну, принести водички?

— Отстань ты со своей водичкой! Привязался тоже!.. — грубо буркнул неудачливый сыщик и широко зашагал прочь.

«Ну, кого теперь ещё придётся ждать? Уже стали живых шпиков подсылать! Вот до чего дошло! Ай-ай-ай, чем это кончится?..» — озабоченно думал Коко, глядя вслед размашисто шагавшему по пустырю сыщику.

 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.007 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал