Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






Тридцать первый сеанс

На этот последний разговор Матиас приезжает с отцом и матерью.

Он примостился на коленях у матери и будет то и дело обращаться к ней на протяжении всего сеанса. Я вижу, что он очень оживлен и в хорошей форме. Не могу сказать, что он полностью игнорирует меня, но ко мне он обратится только раз - чтобы попрощаться. Это подтверждает, что он нашел свое место в семье и научился «ладить» со своими родителями (какими бы они ни были), сохраняя при этом свою физическую и психическую независимость.

Мать находит, что он «хорошо развился» и даже учит брата (как правильно говорить); впрочем, он все время говорит, правда, по телефону не любит говорить. Пока они будут присматривать для себя домик,


он поживет в приемной семье (вопреки опасениям сотрудников социальных служб они вполне благожелательно отнеслись к их решению). Матиас очень хорошо ест, прямо сидит за столом, даже в ресторане. Когда он ездил в горы, он потом сказал: домик в горах - это для папы и мамы. Когда он приходит на выходные домой, он сразу начинает заниматься кошками. Когда черепаха вытягивает голову, он ее боится («я вот говорю: хоть у нее есть свой дом!») А старая сука съела кошку (!), но одну кошку в доме все-таки оставили. Теперь Матиас знает, кем он хочет стать: он станет доктором для кошек и собак!

Все это время Матиас играет с пластилином и лепит для матери «младенца», которого дает ей во время нашего разговора.

А мать продолжает:

— Даже когда он был еще у меня в животе, он уже знал, чего хочет. Он так много двигался, что я уставала. И акушерка посоветовала отцу: «А вы говорите с ним построже». И как только он слышал голос отца, он сразу замирал.

Матиас показал матери два одинаковых карандаша и говорит: «Одинаковые».

Отец говорит:

— Они все трое такие шумные. Когда они собираются все вместе, от них слишком много шума. Поэтому один раз забираем Матиаса, в другой раз - его брата. Вот было бы хорошо, если бы вы посмотрели его брата, чтобы развить его, как Матиаса. Но мы вас с таким трудом нашли, не знаю, когда мы еще придем, мы ведь уже как-то потерялись...

Матиас показывает матери два синих фломастера:

«Смотри, оба синие, но не совсем одинаковые...», словно стараясь ей продемонстрировать, как хорошо он разбирается в таких сложных понятиях: карандаши -


одинаковые, а два фломастера похожи, как два брата. И маленький мальчик - это не детеныш животного, а сын для матери - совсем не то же самое, что ее муж...

Матиас попал в ясли, когда ему был год и пять месяцев, а сейчас ему три года и два месяца, то есть прошло уже почти два года, как он живет в яслях.

Решение хотя бы частично изолировать Матиаса от его семьи и поселить в яслях не было идеальным, но социальные службы не смогли придумать ничего лучшего. К чести сотрудников яслей, они сумели разобраться в состоянии Матиаса и понять, что в основе его дыхательных и легочных заболеваний - психические страдания. Это и позволило Матиасу пройти у меня длительный курс сеансов.



Только человек способен вознамериться полностью видоизменить себя. И только человек, какого бы он ни был возраста, способен столь глубоко воспринимать свою семейную историю и обречь себя на такие страдания.

Чтобы утешить мать и добиться нежности, грудной Матиас пытается стать котенком, обрекая себя ради этого сначала на физические страдания, а затем и на психические, так как его мучительные старания стать котенком не увенчались успехом.

Поскольку в яслях отнеслись к Матиасу с пониманием, он смог пережить несколько этапов идентификации. Отказавшись от идеи стать котенком, он проникается совершенно противоположной идеей и начинает обращаться с животными, как с младенцами (одевать их в подгузники и т.д.): теперь уже он не хочет стать, как они, а животные должны походить на-него. А на следующем этапе он уже хочет стать «доктором для кошек и собак». Кого-кого, а уж докторов он повидал очень много! Эта профессия позволит


Матиасу тесно общаться с животными, а значит - и с родителями и наделит его властью, о которой он, может быть, мечтал, у себя дома, в больнице или яслях. Вот как находят иногда свое призвание...

Его отношение к матери также очень изменилось. Оказавшись сыном мамы-кошки, он - чтобы завоевать ее любовь, безуспешно пытался соперничать с мамиными кошками. Это поражение могло бы его полностью разрушить, но этого не случилось. И как мы видели, наступит день, когда трехлетний Матиас подарит матери вылепленного им из пластилина «младенца», соперничая уже с отцом, которому трудно заставить уважать себя и главное - не потеряться, но которому мать заставляла своего сына подчиняться еще в зародышевом состоянии, что бывает в семьях не так уж часто.



Матиас превосходно интегрировался в жизни и в своей семье, возможно, благодаря тому, что сумел разобраться в понятиях «такой же» и «не совсем такой же». Он понял, что правила могут изменяться в зависимости от контекста, так что скорее всего хорошо адаптируется в приемной семье - при условии, если с ним будут продолжать разговаривать о нем и его проблемах и помогут сохранить семейные связи.

Более чем двухлетнее пребывание Матиаса в яслях может показаться чрезмерно долгим. Но если учесть все обстоятельства: сохранение контактов мальчика с семьей, взвешенность и продуманность решений, которые принимались в отношении Матиаса, постоянное тяжелое материальное положение его родителей, которые все время тщетно надеяться купить себе «домик»; атмосферу в этой семье, где трое сыновей не могут собраться одновременно, так как тут же начинают драться, — то придется признать, что длительное пребывание этого ребенка в яслях было для него спасительным.


Не скрывая свои промахи и ошибки, я хотела показать трудности аналитической практики. Теоретизировать о развитии подсознания или позиции аналитика, естественно, гораздо проще, чем заниматься практической работой.

Рассказывая о своем практическом опыте, я неизбежно должна была что-то опустить, а что-то излагать более подробно, но при этом я вовсе не старалась показывать себя только в выгодном свете. Точно так же, как психоаналитик не должен подменять родителей ребенка в реальной жизни, он не имеет права выдавать себя за мага и волшебника! Мне кажется, психоаналитик не должен стыдиться сказать ребенку и читателям, что он - не всемогущ. Сеансы, проводимые с детьми, бывают иногда очень эффективными и наглядными, потому что - на глазах - у присутствующих они помогают вывести ребенка из тупика, при этом задействуются все стороны его жизни: символическая, физическая, его семейные связи. Но никто не в состоянии предсказать, каким образом эти дети смогут преодолеть испытания, которые ждут их в будущем.


ГЛАВА 4 МУКИ ОЖИДАНИЯ

...Ведь ты, друг милый мой, имея отца - так пусть и сын то ж скажет твой!

Вильям Шекспир, Сонет 13. (Перевод ММ. Чайковского)

Если правда слишком горькая, ее выблевывают.

ЖюльенГрин

Во Франции сто пятнадцать тысяч детей находятся в ведении служб социальной помощи. Из них сорок семь тысяч детей доверили этим службам сами родители. И шестьдесят восемь тысяч они воспитывают по решению суда.

20% от общего количества детей, опекаемых социальными службами (то есть двадцать три тысячи), фактически покинуты своими родителями и отношения с ними почти полностью прерваны. Но только семь тысяч семьсот из них имеют юридическое право быть усыновленными, однако далеко не все они обретают приемных родителей.

Покинутые дети оказываются в трагической ситуации. И дело не только в том, что их помещают в дома ребенка или в ясли. Они способны перенести даже то, что их покинули, а после этого не усыновили (потому


что усыновление - вовсе не единственное решение в данном случае), если только этим детям помогут пережить свалившиеся на них испытания.

Самое мучительное для таких детей - это неопределенность, которая разрушительным образом сказывается на их жизненной энергии, их статусе и судьбе.

Последствия подобного тягостного ожидания известны только тем людям, которые ежедневно общаются с этими детьми.

Всех дружно умиляет «радость обретения», которую испытывает ребенок, попадая в постоянную или временную приемную семью.

Но при этом необходимо оказывать самую безотлагательную терапевтическую и социальную помощь тем покинутым детям, которых отвергли родители и которые впадают в такое отчаяние, что «отвергают самих себя» и даже перестают расти, хотя и отваживаются еще тянуться к людям, несмотря на переполняющие их страх и разочарование.

Мне тоже понадобилось время, чтобы осознать пагубные результаты мучительного ожидания и неопределенности, на которые обрекают этих покинутых детей. Я слишком доверяла профессионалам, которые посылают детей ко мне на консультации, чтобы допускать, что Служба социальной помощи детям и судебные органы не стремятся всеми силами защищать права и интересы детей (как бы это ни показалось вам наивным). Не имея специального юридического образования, я уже в процессе работы должна была изучать законы, чтобы грамотно и доходчиво объяснять детям, что такое «отказ от ребенка», рождение под буквой «X», семейный совет, полное усыновление, о чем говорится в статье 350 и т.д. Была еще одна причина, которая мешала мне внимательно следить за всеми юридическими процедурами. В то вре-


мя как психотерапия, интерпретируя состояние ребенка, обязательно учитывает его актуальную жизнь (что иногда делаю и я), психоанализ, по моему мнению, никоим образом не опирается на реальность, а обращен к прошлому ребенка, как бы он ни был мал. Слушая сообщения нянечек, я вылавливала в них информацию, которая могла высветить что-то значительное в истории ребенка. Но одновременно я, конечно, «переживала» все процедурные проволочки вместе с ребенком - в той мере, в какой он выражал свои страдания. Психоаналитик не вмешивается в реальные отношения ребенка с его окружением, даже если семья или воспитательное учреждение пытаются оказать на него давление и вовлечь в свои взаимоотношения с детьми. Когда я работала с яслями Ан-тони, это давление было минимальным, потому что там понимают функции психоаналитика.

Наиглавнейшая обязанность психоаналитика -«принять сторонуребенка». А это исключает прямое вмешательство и контакты с представителями администрации.

Только поработав с детьми, я поняла, что нарушения, которыми они страдают, тесно связаны с неопределенностью их сегодняшнего положения и ближайшего будущего. Эта неопределенность внушает им надежду на то, что - несмотря ни на что - они снова вернутся к своим настоящим родителям, вместо того чтобы распрощаться с ними навсегда и готовиться к новой жизни. Занимаясь с детьми долгие месяцы, а то и годы, я вместе с ними переживаю состояние полной беспомощности перед нашими судами, их небрежностью и безразличием (или упрямой убежденностью, что - независимо от контекста - ребенку всегда будет лучше со своими биологическими родителями) и убеждена, что это нельзя обходить


молчанием, даже если в моей повседневной практике я стараюсь не выходить из своей роли. Если психоаналитик претендует на то, чтобы занимать определенное место в обществе, он должен выступать не от имени или вместо ребенка, а на его стороне и предавать гласности те печальные результаты, к которым приводит неопределенное социальное положение его пациентов.

Мне представляется, что если я промолчу и не буду свидетельствовать в защиту ребенка, я стану соучастницей негодной практики. Когда родители отказываются от детей, это ужасно, но с этим ничего не поделаешь, и дети могут преодолеть этот разрыв, особенно если им помочь. Но нельзя мириться с медлительностью и небрежностью правосудия и прочих институтов.

Любая ошибка непростительна (ни в реальной жизни, ни в символической), если мы имеем дело с ребенком, особенно до шести лет, родившемся в стране, которая взяла на себя обязательства защищать его, в том числе и от его собственных родителей.

Я не знаю, нужно ли менять законы, защищающие права несовершеннолетних, но я уверена что неукоснительное выполнение этих законов и исключение необоснованных отсрочек при принятии решений самым благотворным образом скажутся на детях: дни, месяцы, а зачастую и годы по-разному воспринимаются взрослыми и детьми, которые живут в ожидании решения своей участи. Даже для детей одного возраста время протекает совершенно по-разному, если один из них живет в спокойной семейной обстановке, а другой существует лишь благодаря надежде завязать узы любви, чтобы не только выжить, и жить. Если ребенок не учится чему-то в положенное время, особенно если он не начинает своевременно гово-


рить, отставание в развитии ребенка может оказаться уже необратимым. Даже когда условия его жизни вполне благополучны (он обеспечен всем необходимым и внимательным уходом), его неуверенность в своем завтрашнем дне мешает ему гармонично развиваться и порождает в нем страх, отчаяние, приступы бессильного гнева. Дети, которые воспитываются в приемных семьях или детских учреждениях, также могут развиваться вполне успешно, если только они знают, что останутся в них надолго. Боль, которую причиняет разрыв семейных уз еще до того, как они упрочились, травмирует этих детей на всю жизнь.

Для того, чтобы несовершеннолетний ребенок получил право быть усыновленным, требуется: чтобы его родители или семейный совет дали согласие на его усыновление; или чтобы он стал воспитанником государства; или чтобы он получил статус покинутого ребенка (статья 3501 Гражданского кодекса), если его родители не проявляют к нему никакого интереса в течение года. «Родители, которые не поддерживали необходимых отношений с ребенком ради сохранения семейных связей, признаются незаинтересованными в своем ребенке», — гласит знаменитая статья 350. То есть изредка посылаемая ребенку почтовая открытка, денежный перевод или нерегулярные телефонные звонки недостаточны «для сохранения семейных связей». Законодатели идут еще дальше: «Словесного отказа родителей дать разрешение на усыновление их ребенка или ничем не подтвержденного намерения снова забрать ребенка в семью

' Статья 350 Гражданского кодекса гласит: «Ребенок, взятый на воспитание частным лицом, благотворительной организацией или Службой социальной помощи детям, и чьи родители проявляли себя незаинтересованными в течение года, предшествующего подаче ходатайства о признании ребенка покинутым, может быть признан покинутым судом высшей инстанции.. .>>

10-1355


недостаточно для отклонения ходатайства о признании ребенка покинутым».

В настоящее время дети, родившиеся под буквой «X», должны ждать три месяца, чтобы перейти под полную опеку государства и получить право быть усыновленными приемными родителями. По мнению законодателей, такой срок дает возможность родителям, отказавшимся от ребенка, изменить свое первоначальное решение, особенно если оно принималось под давлением.

В этом конкретном случае речь идет, на мой взгляд, не об «отказе» от ребенка в юридическом смысле слова: женщинам предоставляется право рожать детей анонимно, и эта анонимность распространяется и на их детей. Можно ли в этой ситуации желать, чтобы родители отказались от первоначального решения и признали ребенка? Можно ли считать такое важное решение окончательным сразу же после того, как оно было заявлено?

По своему опыту я знаю, что даже в тех случаях, когда мать после трехмесячных размышлений все-таки признавала ребенка, она все равно не могла его растить и в конце концов отказывалась от него. Но эта проблема требует, естественно, глубокого изучения.

Катрин Бонне, автор книги «Дар любви. Роды под буквой "X"» взяла на себя смелость разыскать, выслушать и записать исповеди женщин, рожающих своих детей анонимно. Относясь с сочувствием к этим женщинам, Катрин Бонне тем не менее требует, чтобы их дети сразу же после появления на свет получали право быть усыновленными приемными родителями. У каждой из этих женщин — свои драматические причины скрывать сам факт рождения ребенка. Они знают, что не смогут его воспитать, не подвергая его жизнь опасности. И для них было бы гораздо


лучше и спокойнее знать, что их ребенок сразу после рождения попадает в хорошую приемную семью.

Но даже самые благие пожелания этих женщин должны рассматриваться с точки зрения интересов ребенка. Отвечают ли их пожелания этим интересам? Если признать, что дома ребенка, ясли и социальные службы лишь временно заботятся о ребенке — в ожидании его усыновления приемными родителями, то тогда для ребенка гораздо лучше сразу же после появления на свет обрести приемную семью.

Однако и в этом случае и в яслях, и в приемных семьях новорожденному следует объяснить, в каких условиях он родился, каков его статус и что его мать — ради его будущего — пожелала, чтобы его воспитала другая семья (ведь анонимность распространяется лишь на его идентичность). Так и делается в тех детских учреждениях, где к этой проблеме относятся с тонким пониманием.

Любящие и понимающие приемные родители не должны скрывать, что ребенок разлучен с родной матерью. И даже если они благодарны этим женщинам за то, что получили возможность усыновить их ребенка, сам ребенок должен знать, что у него были настоящие, биологические родители, с которыми он распрощался навсегда.

Разве для ребенка не было бы лучше, если бы это неизбежное прощание происходило в момент фактического расставания с матерью - при условии, что ребенку сразу же обеспечат замечательный уход и выразят словами все то, что он чувствует и переживает? А главное, заверят, что хотя он больше не увидит родившую его мать, его ждет приемная семья.

На примере Флер, Зое, Оливье и других детей вы видели, что переходный период, во время которого ребенок готовится к долгожданной встрече с приемными


родителями, может оказывать свое терапевтическое воздействие.

Если спустя три месяца и один день ребенок, которому был обеспечен наилучший уход, переходит жить к приемным родителям, с ним будет все в порядке.

Но если ребенку так не повезло, что трехмесячный срок, данный на раздумья его биологическим родителям, истекает в июле, а семейный совет соберется только в сентябре (ничего не поделаешь: каникулы!) — ожидание его продлится целых шесть месяцев! А может случиться — у семейного совета, избираемого на три года, истекает мандат, и вновь избранному совету понадобится время, чтобы «войти в курс дела». А если ребенок легко или серьезно болен, то будут дожидаться его полного выздоровления, хотя его болезнь в данном случае — лишь признак того, что он исчерпал свои силы и — для выздоровления — нуждается в стабильных семейных узах.

Служба социальной помощи детям — не магазин игрушек, где на выбор предлагаются только красивые, белокожие и здоровые новорожденные! Есть ведь еще и ВИЧ-инфицированные новорожденные, чьи анализы со временем становятся отрицательными.

На мой взгляд, имея дело с такими детьми, семейные советы (видимо, из-за недостаточной осведомленности) занимают еще более осторожную и выжидательную позицию, чем специалисты, хотя приемные семьи в таких случаях обязательно информируются.

Учреждения, стоящие на страже прав ребенка, должны первыми неукоснительно выполнять свои обязательства, особенно при соблюдении сроков, определенных для вынесения судьбоносных для ребенка решений. И я очень сожалею, что Всемирная Декларация прав ребенка ничего не говорит по этому поводу.


Для детей, которые поначалу официально признаны, последующие колебания и неспособность их родителей принять решение — давать или не давать согласие на усыновление их ребенка приемной семьей — оборачиваются месяцами, а то и годами мучительного ожидания. Для детей, и без того уже травмированных пусть даже не узаконенной, но фактической разлукой с родителями и ощущением своей покину-тости.

И хотя закон предоставляет таким родителям год (как максимальный срок) на размышления, судьбу ребенка решают с такими проволочками, что на деле большая часть усыновляемых детей — старше двенадцати лет, в то время как 60% из них поступили в детские учреждения, не достигнув и трех лет!

Что же происходит с такими детьми во время этого бесконечного и мучительного ожидания? Как сказывается оно на их психике и развитии?

Об этом я расскажу вам в двух следующих историях. Речь в них идет о реальных детях, с которыми мне довелось работать.


АНЖЕЛА И СЕМЬ КАШТАНОВ

Анжела — законное дитя двадцатилетних супругов-иностранцев. Она родилась в предместье Парижа. Когда поступила в ясли, ей было тринадцать месяцев.

Как можно понять, мать Анжелы — при выходе из роддома - оказалась в полном одиночестве, без мужа и даже без документов. Ее приютила подруга, проживавшая в самовольно занятой квартире.

Через девять месяцев после рождения Анжелы эта так называемая подруга сама приходит в социальную службу и передает Анжелу под ее опеку, утверждая, что мать Анжелы выслали из Франции, когда девочке было два месяца. Уезжая, она поручила ребенка подруге. После этого «подруга» ни разу не явилась на назначенные ей встречи - словом, бесследно исчезла.

Три месяца спустя (Анжеле уже год) в социальную службу заявляется еще одна «подруга» и уверяет, что первая подруга поручила ей заниматься Анжелой. Она говорит также, что знает отца Анжелы, который живет где-то под Парижем.

Социальная служба обращается в суд по делам несовершеннолетних. И через месяц судья официально предписывает поместить Анжелу временно в ясли:

ее родители не объявляются, а «подруга» выселена из квартиры, которую она самовольна занимала.

И вот в возрасте тринадцати месяцев Анжела поступает в ясли. Своего отца она никогда не видела, а с матерью рассталась, когда ей было всего два месяца.


Можно сказать, что физически она здорова. Но при этом она не способна передвигаться, не умеет держать бутылочку с питанием, брать предметы в руки, совсем не умеет играть.

Через две недели после поступления в ясли физическое состояние девочки резко ухудшается (диарея, рвота, потеря веса). Это продолжается три недели, после чего девочка постепенно восстанавливает утраченное здоровье и вес, но совершенно не понимает, что с ней происходит.

«Подруга» приходит навестить девочку, но не может с ней повидаться. Случилось так, что в это же время к маленькой соседке Анжелы пришла мама, и вот какую реакцию это вызвало у Анжелы: она наделала под себя, вся «закрылась», начала рыдать — и будет плакать затем несколько дней.

Юридическая машина той порой запущена. Полиции поручено разыскать родителей Анжелы. Только через восемь месяцев социальной службе сообщили, что не нашли никаких официальных подтверждений того, что мать Анжелы была выслана из Франции. Что касается ее отца, то у него были проблемы с французским правосудием, но поскольку он попал под амнистию, полиция потеряла его следы..

Ни отец, ни мать не проявляли ни малейшего интереса к своему ребенку. По закону их дочь должна быть официально объявлена «покинутой» — чтобы получить право быть удочеренной приемными родителями. Но социальная служба добивается зачем-то учреждения государственной опеки над Анжелой, а в этом случае она не может немедленно обрести приемную семью и снова должна чего-то ждать. Но чего?..

Анжеле исполнилось уже два года и два месяца, когда Супрефектура сообщила социальной службе, что ее мать не высылалась из Франции, а сама добровольно


отбыла на родину. Начались новые поиски матери, которые опять оказались безуспешными.

Бесконечное ожидание, в котором жила Анжела, длилось еще больше двух лет. И когда, наконец — после многочисленных отсрочек - было принято решение, по которому Анжела признавалась покинутым ребенком и получала право обрести приемных родителей, ей было уже четыре с половиной года!

В ясли Анжела поступила в возрасте тринадцати месяцев. К тому времени уже одиннадцать месяцев она жила брошенной родителями. И понадобилось еще три года, чтобы принять, наконец, решение, определившее судьбу этой девочки.

Впервые я увидела Анжелу, когда ей было три года. Меня попросили заняться ею, поскольку в свои три года она знала всего несколько слов и совсем не умела строить предложения.

Когда я с ней встретилась, ходатайство о признании ее «покинутой» уже находилось на рассмотрении, поэтому я сказала Анжеле, что скорее всего она никогда больше не увидит своих биологических родителей. И родители у нее будут — приемные. Я объяснила ей разницу между временной приемной семьей, в которой она проводит каникулы (Анжеле очень хотелось, чтобы эта семья ее и удочерила - она потом мне об этом скажет) и будущей приемной семьей, с которой она познакомится, как только семейный совет подыщет ей такую семью.

Два месяца спустя — после летних каникул, которые Анжела провела в своей временной приемной семье, она разговаривала уже гораздо лучше: выражала свои мысли с помощью коротких фраз, охотно повторяла услышанные от взрослых выражения и подражала нянечкам, ухаживающим за младенцами.


Придя ко мне после каникул, она первым делом разрезала ножницами соску от бутылочки и начала заполнять ее заранее заготовленными кусочками пластилина. На меня она не обращала никакого внимания.

Как раз в эту пору одна из подружек Анжелы по яслям обрела приемных родителей, которые дали ей новое имя. С этого дня Анжела стала называть всех маленьких девочек только по имени, которое дали родители ее подружке.

Нужно признать, что Анжела по сути самостоятельно вела свой собственный психоанализ. Разговорилась она только к концу курса.

Уже на втором занятии я попросила ее приносить мне камушек — как символическую плату за сеансы. И «камень» был одним из первых слов, которые она научилась произносить.

Она никогда не забывала принести свой камушек. Но понадобилось несколько сеансов, чтобы убедить ее расстаться с ним. Так важно было для нее открытие, что ей может что-то принадлежать. Но раз уж приходилось расставаться с этим камушком, она сама укладывала его в мой ящик, а потом без конца проверяла, лежит ли он на месте.

Анжела по собственному усмотрению направляла свои сеансы. А я лишь изредка вмешивалась, чтобы сообщить ей, как я ее понимаю. Она соглашалась с моими пояснениями.

Мне казалось, что она оживляет свое прошлое и еще доясельную жизнь. В этом ее прошлом на тесном, замкнутом пространстве мелькало много разных людей и было очень много расставаний. Она сама демонстрировала передо мной эволюцию своего физического развития, вплоть до проснувшегося в ней сейчас любопытства к особенностям своего пола.


Сеанс за сеансом, из отдельных эпизодов, я восстанавливала историю ее семьи, объясняла ей ее юридический статус. Я старалась быть предельно понятной, опиралась только на факты и не допустила ни малейшей критики ни в адрес ее родителей, ни «подруг» ее матери, ни самой социальной службы, наконец.

Она осознала цвет своей кожи и поначалу сочла себя «некрасивой»: она пыталась понять, почему — вопреки всем ее надеждам - ее так и не удочерила семья, в которой она проводила каникулы. Убедившись, что эта семья не станет для нее приемной, она порвала альбом с фотографиями этих людей.

Затем Анжела решила, что она «красивая». Она вообразила, что где-то живут ее чернокожий папа и белокурая мама. Но они не знают, как она их заждалась.

Когда для нее нашли, наконец, приемную семью, она стала очень словоохотливой и делилась со мной своими тревогами: должна ли она, придя в свою новую семью, снова стать грудным «младенцем» или может оставаться такой, какая она есть; должна ли она полностью забыть свое прошлое или нет.

Она попросила сделать ей очень короткую стрижку. И во время следующего сеанса нарисовала сначала «безымянного человечка», а потом папу, который «дает ему имя».

Все долгие месяцы ожидания Анжела пыталась рисовать «маму». Что-то у нее не получалось, и она рисовала «маму» снова и снова. А еще она рисовала какие-то незаконченные домики. И странные человеческие фигурки — не успев нарисовать, она разрезала их пополам.

За несколько минут до первой встречи с приемными родителями (ей было тогда уже четыре с половиной года) Анжела «не выдержала» и зарыдала от волнения. Но встреча все-таки состоялась и прошла вполне благополучно.


Придя на прощальный сеанс, Анжела принесла мне привычный уже камушек и еще семь каштанов. Она сама их старательно пересчитала и сказала: «девять». Я спросила ее: «У твоих приемных родителей кожа каштанового цвета?» И она ответила «да», хотя позже я узнала, что ее удочерила белокожая семья.

Мой вопрос был, конечно, не очень уместным. Но я долго старалась понять, что означают эти ее семь красивых каштанов, увенчанных белыми шапочками.

Быть может, это был просто ее прощальный подарок. А может, укладывая в мой ящик камушек с каштанами и прощаясь со мной, Анжела прощалась и со своим прошлым, которое анализировала вместе со мной? Прощалась она и с многочисленными временными матерями, коричневыми и белокожими, которые помогли ей восстановить свою личность.



mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.013 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал