Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






ЛОПАХИН




Ничего не прибавляя к словам роли, Высоцкий произносил их так, словно присваивал себе, становясь не только исполнителем, но и автором. Его неутоляемая жажда овладеть образом без остатка заставляла нас верить в невозможное. Порой даже чудилось, что неотёсанный мужик-интеллигент в безупречном белом костюме — не Высоцкий, играющий чеховского купца, а сам Лопахин в роли Высоцкого. Таганковский артист, поэт, певец не просто говорил текст пьесы, он декламировал Чехова. Как стихи. У кого-нибудь другого это могло бы прозвучать ложно-патетически, у Высоцкого — органично.

«Надо прямо говорить,

жизнь у нас дурацкая...

Мой папаша был мужик,

идиот,

ничего не понимал,

меня не учил,

а только бил спьяна,

и всё палкой.

………………………

Иной раз, когда не спится,

я думаю: «господи, ты дал нам

громадные леса,

необъятные поля,

глубочайшие горизонты,

и, живя тут,

мы сами должны бы

по-настоящему

быть великанами…».

Партитура «Вишнёвого сада» легко поддавалась такому музыкально-ритмическому прочтению, некоторым эмоциональным передержкам, интонационным поэтическим гиперболам. Не чувствовалось диссонанса, насилия над чеховской фразой.

Только Высоцкий появлялся на сцене, только произносил свою первую, ничем не примечательную реплику («Пришёл поезд, слава богу. Который час?»), в его Лопахине сразу же угадывалась значительность и непокорность, поначалу без особого труда сдерживаемая внешне. Дальше — больше. Первая, ночная встреча с приехавшей из Парижа Раневской, впервые прозвучавшее предложение продать дом и сад во избежание аукциона; возвращение с городского ресторанного завтрака, новое напоминание о деле, требующем незамедлительного решения… Всё громче, увереннее звучит хрипловатый голос, усиливаются волевые и тревожные ноты, всё чаще преобладает то умоляющий, то угрожающий, то укоризненный тон («Я или зарыдаю, или закричу, или в обморок упаду. Не могу! Вы мня замучили!»). Лопахин начинает занимать в спектакле всё более заметное, более серьёзное место. Вот он уже ровня Раневской (Алла Демидова), которой не откажешь в сложности натуры, незавидности судьбы, масштабе трагедии.

Как известно, Чехов считал роль Лопахина «центральной» и настоятельно просил Станиславского взять её себе («Если она не удастся, то, значит, и пьеса вся провалится»). Но это замечание драматурга было недооценено первыми постановщиками «Вишнёвого сада». В последние годы, разгадывая Лопахина, нередко вспоминают историю семьи Чеховых и даже находят биографические аналогии с самим Антоном Павловичем. Высоцкий словно примерял Лопахина на себя, начиняя его своим недюжинным актёрским и человеческим темпераментом, своей активной, непримиримой позицией. Речь идёт не о перевоплощении в прямом смысле слова, а о единении с героем, как нередко бывало у Высоцкого в других ролях и в песнях, написанных от первого лица. Артист не умирал в пер сонаже, а оживал в нём. На сей раз он повествовал, представлял и переживал горькую историю о том, как Лопахин, превратившийся в человека из забитого ничтожного существа, не смог, а может быть, не захотел снова выхолостить в себе человека, чего потребовала от него неумолимая логика жизни, продиктовал тот путь, который был им однажды избран.



«Я могу доказать, что это трагедия, хотя и скрытая в форме чуть ли не фарса, — писал Анатолий Эфрос о «Вишнёвом саде». — Но я специально сделал много акцентов на открытом трагизме». Владимир Высоцкий самоотверженно шёл навстречу «открытому трагизму», предложенному режиссёром.

Покупка дома и сада производила на его Лопахина ошеломляющее впечатление. Он вдруг понимал, что попал в собственную западню. Кажется, нет предела его отчаянью. Нет конца истерике. Его переполняют и буквально раздирают противоположные чувства — отмщённого самолюбия и презрения к себе, сделанного дела и навсегда утраченных иллюзий, победы над сильным Деригановым и поражения перед слабой Раневской.

Главной жертвой разыгравшейся в третьем действии трагедии оказывался Лопахин, а не Раневская. Истошный, душераздирающий крик, который она издавала в момент страшного известия, являлся знаком беды, отчаянья, безысходности. Само несчастье во всей его непоправимости было ею предвидено, предчувствовано. Высоцкому же всякий раз (я видела несколько представлений) удавалось ощутить и передать внезапность и оттого особую тяжесть прозрения. Как это нередко случалось и с Высоцким-артистом и с Высоцким-бардом, была поставлена и выполнена задача максимально жёсткая, не щадящая ни зрителей и слушателей, ни автора и исполнителя.



Лопахин был раздавлен собственным поступком, но находил в себе мужество из последних сил выразить протест, каким бы странным он ни казался: одним — запоздалым, другим — преждевременным. Это был бунт особого этического порядка. Не униженного и оскорблённого, а унизившегося и оскорбившего, не побеждённого, а победителя, не слуги, а хозяина вишнёвого сада. Бунт выглядел стихийным, анархичным, не находил опоры, как-то зависал в пространстве между сценой и зрительным залом. Звучала одна из самых важных тем Высоцкого — обречённость на одиночество.

Неустойчивость внутреннего состояния усугублялась колеблющейся «нетрезвой» пластикой. На одном из спектаклей, например, Лопахин Высоцкого вышел на сцену, с корабля на бал, с зажмуренными глазами, подгибающимися ногами, словно не отошёл ещё от морской болезни, аукционного шторма. Пьяный, то ли с горя хватил лишку, то ли от содеянного голова пошла кругом, как он выражается, «в голове помутилось», он так и не «протрезвел» до конца, до слов «Музыка, играй!», так и не раскрыл глаз. Казалось, актёр не рассчитает и, шатаясь, свалится со сцены. Особенно, когда угловато подпрыгивал, безуспешно пытаясь дотянуться до заманчиво свисавшей ветки цветущей вишни. Но он не падал, хотя и на ногах почти не держался. Его бросало из стороны в сторону и в прямом и в переносном смысле. Он то опускался до пошлого прагматизма, словно в душе всё ещё оставался «малограмотным Ермолаем», то поднимался до понимания драмы жизни. У Чехова в финале третьего действия Лопахин в смятении; судя по ремаркам, он сначала «смеётся», «хохочет», «топочет ногами», впоследствии говорит то «с укором», то «со слезами», то «с иронией». Подкошенный герой Высоцкого произносил все свои слова и сквозь пьяный смех, и сквозь трезвые слёзы, и с укором, и с иронией одновременно. Ноты какого-то нечеховского, дочеховского трагизма. В памяти всплывали рассказы о знаменитых актёрах-неврастениках.

Чехов никогда раньше не шёл на Таганке, но тот неожиданно прозвучавший и звучавший пять лет монолог Лопахина казался знакомым. В нём бродили настроения нетерпимости других ролей Высоцкого из любимовских спектаклей и настроения отчаянья монологов эфросовских постановок на Малой Бронной.

Аккумулируя две разные режиссёрские школы, Лопахин Высоцкого невольно ассоциировался не только со своими Хлопушей и Гамлетом, но и с монологами «на разрыв» чеховского Чебутыкина Льва Дурова и тургеневской героини Ольги Яковлевой. Эфрос умел создать вокруг актёра в кульминационные моменты роли зону крайнего напряжения, а в нём самом высвободить пространство для взрыва творческих и человеческих возможностей. Раскрепощая подсознание и художническую интуицию, режиссёр раскрывал перед ним бездонные генетические запасники, — наследство великих русских артистов прошлого столетия, тех, что умели сценически существовать на пределе самоотдачи, добровольно шли на ежевечернее публичное самосожжение. В эти бесценные часы они и их потрясённые зрители верили в высшее предназначение театра. Такое не забывалось никогда.

…Прошло почти десятилетие с той поры, как не стало Высоцкого, а нам сегодня стоит только вспомнить его Лопахина — и уже слышится знаменитый «монолог с ключами», мелодичный и хрипловато-резкий. Глубинный подтекст бессвязной, полубредовой исповеди Лопахина обретал трагедийный поэтический смысл:

«Я купил имение,

где дед и отец были рабами,

где их не пускали даже в кухню.

Я сплю,

это только мерещится мне,

это только кажется…

Это плод вашего воображения,

покрытый мраком неизвестности…»


 


mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.06 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал