Студопедия

Главная страница Случайная страница

КАТЕГОРИИ:

АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатикаИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторикаСоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансыХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника






От натурфилософии к нейропсихологии




Романтизм в культуре и науке неоднократно обнаруживал способность к модификациям и повторному возникновению. Его влияние оказалось значительным в случае русской и советской науки. Формирование рус­ской интеллигенции пришлось на период максимального распростране­ния романтизма, так что практически все ведущие национальные поэты 19-го века были романтиками. Федор Тютчев, близко знавший Ф.В. Шел­линга в мюнхенский период своей жизни, оставил выразительное поэти­ческое описание сути натурфилософии32. Во-вторых, философия марк­сизма, вобравшая в себя многие положения натурфилософии и классической немецкой философии, в течение ряда десятилетий была популярна в стране и даже имела статус государственной идеологии. Наконец, официальной доктриной искусства в советский период стал так называемый социалистический реализм. Но поскольку действитель­ность была не вполне социалистической, этот «реализм» мог быть либо агитпропом, либо вариантом романтизма. Влияние последнего — с типичным для романтизма приемом контрастирования обыденного и загадочного, настоящего и будущего — отчетливо прослеживается у О.Э. Мандельштама, В.В. Маяковского и Б.Л. Пастернака (см. 8.1.3).

Для русской психологической науки изоляция советского периода имела множество отрицательных последствий, таких как сравнительно

32 «Не то, что мните Вы, природа: не слепок, не бездушный лик — в ней есть душа, в
ней есть свобода, в ней есть любовь, в ней есть язык». Романтизм и натурфилософия
Шеллинга парадоксальным образом оказали особенно сильное влияние на взгляды русо­
фильской части национальной интеллигенции, придерживавшейся позиции уникально-
76 сти и обособленности России (и славянского мира в целом) от Западной Европы.


слабое знакомство с культурой эксперимента, для овладения которой нужно было бы «переболеть» необихевиоризмом. Но зато при этом со­хранился романтический настрой и общее представление о целостном и функциональном характере предмета психологии. Известно, какое значение придавалось целеустремленности живых систем в советской психофизиологии Петром Кузьмичом Анохиным (1898—1974) и осно­вателем современной биомеханики Николаем Александровичем Берн-штейном (1898—1966). По мнению H.A. Бернштейна, вопрос «для чего?» имеет при изучении процессов двигательной активности не меньшее значение, чем вопросы «что?» и «как?». Такой подход совершенно явно противостоит редукционистским попыткам сведения поведения к ато­марным, далее не разложимым составляющим: «рефлекс — не элемент действия, а элементарное действие».

Натурфилософия осталась коротким эпизодом истории филосо­фии. Однако романтический идеал единой науки не исчез, он продол­жает оказывать влияние на современные исследования и, по крайней мере, дважды был назван прямо по имени — крупнейшим лингвистом, одним из основателей так называемой Пражской лингвистической шко­лы Романом Осиповичем Якобсоном (1896—1982) и, спустя 40 лет, его коллегой и другом, нейропсихологом Александром Романовичем Лурия (1902—1977), посвятившем «романтической науке» последнюю главу своей биографии. Ретроспективно это объясняет многое в их научных предпочтениях, например, неверие в дарвинизм — как последнее слово в объяснении эволюции — и довольно прохладное отношение к ориен­тированной на синтаксис теории порождающей грамматики Хомского. В их работах по психологии речи, лингвистике и нейролингвистике до­минировало представление о высокой степени интерактивности различ­ных компонентов речевой активности, а также отчетливо выступал ин­терес к семантике и даже поэтике.



О причинах подобного интереса хорошо сказал известный русский литературовед Михаил Михайлович Бахтин (1895—1975), создавший еще в предвоенные годы основы теории речевого общения, или мета-лингвистики. Согласно Бахтину, всякое высказывание, участвующее в процессах живого человеческого общения и мышления, внутренне диа­логично. Строя высказывание, мы стараемся рефлексивно предвосхитить возможный ответ. Этот предвосхищаемый ответ, в свою очередь, оказы­вает воздействие на наше высказывание — мы парируем возражения, которые предвидим, прибегаем к оговоркам и т.п. Иными словами, в процессе речевой коммуникации мы всегда учитываем интеллектуаль­ный и эмоциональный фон восприятия нашей речи собеседником — то, насколько он осведомлен в ситуации, его знания и убеждения, его пре­дубеждения, интересы, симпатии и антипатии. Подобный учет прежде всего определяет выбор жанра высказывания, композиционных при­емов и лишь затем-собственно языковых средств, семантики и синтак­сиса высказывания (см. 6.3.3). Бахтин особо подчеркивал, что для пони- 77




мания наиболее сложных форм речемыслительной деятельности необ­ходимо исследовать поэтическую речь: «Только в поэзии язык раскрыва­ет все свои возможности, ибо требования к нему здесь максимальные: все стороны его напряжены до крайности, доходят до своих последних пределов; поэзия как бы выжимает все соки из языка и язык превосхо­дит здесь самого себя». Металингвистика Бахтина предвосхитила неко­торые из числа наиболее интересных современных исследований обуче­ния (см. 5.4.2), понимания (см. 7.4.1) и мышления (см. 8.1.3).

В конце жизни А.Р. Лурия вспоминал о встречах и спорах с И.П. Пав­ловым во время их работы в Принстонском университете летом 1932 года. Павлов резко отзывался о работах Кёлера по изучению интеллекта человекообразных обезьян, так как в этих работах был нарушен галиле-евский принцип движения от простого к сложному. По его мнению, ос­новой поведения являются рефлексы, от изучения которых можно было бы перейти к изучению научения, а затем и к анализу процессов реше­ния задач. Лурия же пытался защищать романтическую стратегию дви­жения от сложного к простому. Разумеется, Лурия и его ближайшие коллеги не были одиноки в их исследовательских установках. В 1950-е годы канадский психолог Дональд Хэбб (1904—1982), создатель терми­на нейропсихология, риторически спрашивал: «Почему психология долж­на быть проще, чем ее большие сестры — физика и химия?» И приводил следующий аргумент: «Большой мозг, как большое государство, не мо­жет просто делать простые вещи». Действительно, предположение, что изучаемые психологией феномены сложнее, чем они кажутся на первый взгляд, во многих случаях оказалось эвристически полезным33.

Хэбб был учеником основателя американской психофизиологии Карла Лэшли (1890—1958). Своеобразной доминантой исследований Лэшли был поиск материального субстрата приобретаемого в ходе обу­чения опыта. Для его локализации он удалял крысам фрагменты коры, проверяя, как это влияет на поиск пути в знакомом лабиринте. Оказа­лось, что не место удаления, а только общая масса удаленной ткани вли­яет на навык. Лэшли, таким образом, занял антилокализационистскую позицию34. Пытаясь объяснить эти данные, Хэбб предложил в класси-

33 В книге о когнитивной науке важно отметить, что приведенное наблюдение, по-
видимому, имеет общеметодологическое значение. Под названием «парадокс изобрета­
теля» крупнейший венгерский математик Д. Пойа первым отметил парадоксальные взаи­
моотношения простоты и сложности разных уровней описания в науке. Так, для доказа­
тельства простых утверждений обычно приходится использовать особенно сложные лем­
мы. В современной прикладной логике также показано, что чем эффективнее компью­
терная программа, тем более абстрактные идеальные понятия должны использоваться для
ее обоснования (Непейвода, 2000).

34 Если бы, удаляя участки коры подопытных животных, Лэшли двинулся на несколь­
ко миллиметров вглубь височных долей, к структурам так называемого гиппокампа, его
мнение о природе мозговых механизмов памяти могло бы быть совсем иным (см. 5.3.2).
Точка зрения на локализацию психологических функций многократно менялась на про-

'·» тяжении последних 200 лет. Узкий локализационизм доминировал в начале 19-го века —


ческом труде «Организация поведения» (Hebb, 1949) распределенную модель хранения опыта с помощью множества одновременно активи­руемых при решении некоторой задачи нейронных (клеточных) ансамблей. (Эти представления интенсивно используются сегодня в когнитивной нейрофизиологии, в частности, в так называемых коннекционистских моделях — см. обсуждение «правила Хэбба» в 2.3.3.) Связь нейронов и их «коммутаторов», синапсов, может быть, с этой точки зрения, вре­менной и функциональной, а не только пространственно-анатомичес­кой. Несколько позднее, уже в 1970-е годы, ученик Лэшли и Кёлера Карл Прибрам выдвинул предположение о распределенном хранении информации по голографическому принципу, когда хранение обеспечива­ется фиксацией интерференционных узоров волн активации в массе нейронов коры.

Интересно сравнить эти представления со взглядами Лурия. Цент­ральным для него является понятие функциональной системы. В этом понятии «функциональность» означает включенность в деятельность, направленность на решение определенных задач (ср. описание «функ­ционализма» как методологического подхода в 1.2.3 и 1.4.1). «Систем­ность» означает сложную соподчиненность — координацию — задей­ствованных мозговых и даже внемозговых («экстрацеребральных») компонентов. В существовании последних нет ничего мистического, речь идет о возможных внешних средствах и источниках поддержки, от узла на платке и записной книжки до другого человека, готового вме­шаться и помочь (см. 5.4.1 и 9.3.3). Системность также означает непри­емлемость как жесткого локализационизма, так и полного отрицания специализации мозговых структур. Специализация имеется, но она подчиняется целям действия и может меняться в ходе развития (см. 9.4.1). В результате возможны случаи, когда некоторая мозговая струк­тура будет включена в целый ряд функциональных систем, а одна и та же система будет вовлекать в решение задачи в разные моменты време­ни различные анатомические структуры.

Так, поражение левой теменно-затылочной коры ведет не только к ошибкам в зрительном восприятии, но и к нарушениям счета про себя, а также к трудностям интерпретации речевых конструкций типа «брат отца» и «отец брата». С другой стороны, одна и та же задача может ре­шаться с помощью различных стратегий организации активности, вов­лекающих разные мозговые структуры. Запоминать можно опираясь на внешние предметы-знаки, выделяя акустическую ритмику сообщения, а

в период расцвета так называемой френологии, в конце 19-го — начале 20-го века и вновь
в конце 20-го века. В настоящее время вновь возрастает интерес к глобальным механиз­
мам (см. 2.4.3 и 9.4.3). Одновременно совершенствование методов нейровизуализации и
метаанализа данных позволяет надеяться на дальнейшее уточнение локализации, вплоть
до выявления функционального значения отдельных архетонических полей коры и дру­
гих анатомических структур мозга (например, Brass et al., 2005). 79


также применяя сложные стратегии образного или понятийного кодиро­вания (см. 5.1.1). Слово можно читать букву за буквой, а равно пытаться распознать его в целом, как сложный зрительный паттерн, или угадать из контекста. Все это вовлекает в работу очень разные мозговые струк­туры, причем различные культуры письменности специфически поддер­живают лишь некоторые из этих способов. О роли такого культурного окружения для мозговой локализации развивающихся механизмов реше­ния тех или иных задач говорят некоторые факты, обнаруженные Лурия в самом начале его клинической карьеры. Оказалось, что похожие по локализации травмы мозга имеют разные последствия для русских и ки­тайцев. В силу опоры на логографическую письменность у китайских пациентов серьезные нарушения чтения («дислексии») наблюдаются при поражениях правого, а не левого, как у русских и других европей­цев, полушария (см. 7.2.2).

Представления Лурия о пластичности и изменении компонентов некоторой функциональной системы во времени связаны с идеями Л.С. Выготского. В «Мышлении и речи» Выготский (1934) дал пример анализа сложного феномена — сопровождающих решение задач вока­лизаций ребенка, — при котором вопрос о структурной организации неизменно дополнялся вопросами о функции и происхождении. Струк­турные особенности речи ребенка (грамматический состав, сокращен-ность и т.д.) оказались связанными с выполняемой ею функцией (вна­чале это речь для других, позднее также речь для себя) и с этапами генетического процесса интериоризации — перехода речи из внешне­го развернутого плана в полностью свернутый внутренний, то есть превращение речи из средства коммуникации с другими в средство планирования и произвольного управления собственной деятельнос­тью, «внутреннюю речь» (см. 4.4.2 и 9.4.3). Совершенно очевидно, что на разных этапах этого процесса различными окажутся и мозговые компоненты соответствующих функциональных систем35.

Вслед за Выготским, Лурия различал натуральные (природные) и высшие психические функции. Особенностью последних является опос-редованность речевыми значениями, которая возможна лишь на чело­веческой стадии развития. Надо сказать, что в этом пункте анализ по-

" В последних своих работах Выготский (1934/1995) обратился к нейропсихологии развития, попытавшись обобщить закономерности развития и распада психических фун­кций. Когда психика только формируется в онтогенезе, то высшие функции зависят от более элементарных, уже сформировавшихся. Поэтому при поражениях развивающегося мозга ребенка у него преобладают симптомы гибели более высоких функций по сравне­нию с непосредственно пораженными. При поражении зрелого мозга высшие функции страдают значительно меньше, так как они уже сформировались и получили определен­ную автономию. Более того, симптомы нарушений следует ожидать скорее «снизу» от ло-куса поражения, поскольку теперь элементарные функции находятся под контролем бо­лее высоких. В этом эскизном описании просматриваются очертания некоторой много­уровневой концепции психической организации, детали которой стали уточняться лишь относительно недавно (см. 1.4.3, 8.4.3 и 9.4.2).


следствий мозговых поражений продемонстрировал недостаточность двухуровневой классификации Выготского и Лурия, весьма похожей на более ранние попытки разделения элементарных и высших, опосредо­ванных речью процессов (близкое различение встречается уже у Вунд-та — см. 1.2.2). В частности, некоторые из обследованных А.Р. Лурия пациентов сохраняли способность к интеллектуальной, творческой де­ятельности, несмотря на массивные нарушения речи, а внутри речевых функций были выявлены относительно более сложные феномены (та­кие как основанная на метафорическом использовании значений по­этическая речь или, скажем, ирония), явно свидетельствующие о мно­гоуровневой организации самих процессов речевой коммуникации (см. 7.4.1). Недостаточно дифференцированным, конечно, является также первоначально использовавшееся Выготским и Лурия описание пер­цептивных и сенсомоторных процессов просто как натуральных психи­ческих функций.


1.4.3 Вклад физиологии и психологии деятельности

Уточнение взглядов Выготского и Лурия в направлении разработки бо­лее реалистических, многоуровневых представлений об организации психических процессов возможно, если обратиться к научному насле­дию их ближайших коллег — одного из создателей современной биоме­ханики Николая Александровича Бернштейна и автора психологической теории деятельности Алексея Николаевича Леонтьева (1903—1979). Ос­тановимся сначала на научном наследии первого из этих авторов. Свою концепцию Бернштейн называл физиологией активности. Его вклад в когнитивную науку прежде всего связан с анализом того, что обычно считается «низшими» психофизиологическими функциями, а именно с изучением разнообразных вариантов и форм двигательного взаимодей­ствия с окружением. В 1947 году он опубликовал монографию «О пост­роении движений», в которой обобщил опыт диагностической и реаби­литационной работы советских нейропсихологов во время Второй мировой войны. Эта книга содержит описание четырех эволюционных уровней построения движений, от простейшего, субкортикального уров­ня палеокинетических регуляций А до полностью кортикального уровня предметных действий D.

В таблице 1.1 представлено очень краткое «резюме» уровневой ар­хитектуры сенсомоторных процессов, как ее понимал Бернштейн. На­ряду с выполняемой каждым из уровней функцией указаны также ос­новные мозговые механизмы. В классической монографии 1947 года можно найти обсуждение эволюционного происхождения некоторых из этих механизмов, их взаимосвязи с экологией больших биологических классов животных и, в особенности, симптомов выпадения отдельных уровней при локальных мозговых поражениях и различных заболевани­ях нервной системы у человека. Ближе к концу этой книги мы попыта-



Таблица 1.1.Уровни построения движений (по: Бернштейн, 1947)

 

Уро- Название Функция Субстрат
вень      
D Предметные Движения, с учетом Ассоциативные зоны
  действия специфики предметов, теменных и фрон-
    например, рабочих тальных зон коры
    инструментов  
С Пространственное Разовые целевые дви- Новая часть базаль-
  поле жения, соотносимые с ных ганглиев (стриа-
    метрикой пространства тум) и проекционные
      зоны коры
В Синергии Ритмические движе- Таламус и древняя
    ния, перемещающие часть базальных
    организм как целое ганглиев (глобус
      паллидум)
А Палеокинетические Регуляция тонуса, Стволовые отделы
  регуляции простейшие защитные головного мозга и
    и вестибулярные спинной мозг
    рефлексы  

емся представить несколько осовремененную модель уровневои архи­тектуры, позволяющую рассматривать не только построение движений, но и «построение образа» — координационные механизмы когнитивных процессов (см. 8.4.3).

Подход Бернштейна на десятилетия опередил свое время и во мно­гом опирался скорее на смелые предположения, чем на проверенные данные. Надо сказать, что сам принцип одновременного рассмотрения мозговых механизмов и их функциональных проявлений начинает ут­верждаться в когнитивной науке только в последние годы (см. 2.4.1 и 9.1.3). Бернштейн не мог, даже если бы и поставил перед собой эту цель36, распространить уровневый нейропсихологический анализ на собственно познавательные процессы, которые в то время оставались почти неизученными. Он, однако, отмечал возможное существование «одного или двух» уровней высших символических координации («коорди­нации группы Е»), специфически связанных с речью и мышлением. Например, круговое движение руки учительницы, в процессе объясне-


82


36 Свидетельством интереса H.A. Бернштейна к познавательным процессам, прежде всего восприятию и памяти, является его опубликованная лишь совсем недавно (Бернш­тейн, 2003) монография второй половины 1930-х годов. Эта работа свидетельствует о его хорошем знании гештальтпсихологии и о тесных научных контактах с Л.С. Выготским и А.Н. Леонтьевым.


ния геометрической теоремы рисующей на доске окружность, находит­ся под контролем подобных символьных координации. Очень похожее движение руки гимнастки при выполнении спортивных упражнений, напротив, будет контролироваться значительно более низким уровнем синергии (уровень В). Номенклатура задействованных мозговых меха­низмов определяется, таким образом, «смысловой стороной» стоящей перед субъектом задачи.

К сожалению, вскоре после опубликования эта классическая моно­графия Бернштейна была запрещена в Советском Союзе, а сам автор по­терял возможность работать. Причиной была критика Бернштейном те­ории условных рефлексов Павлова в ее догматической интерпретации, характерной для конца 1940-х годов. Поэтому концепция уровней пост­роения движений не получила должного развития и, по сравнению с дру­гими идеями Бернштейна (см. 9.3.2), осталась почти незамеченной в ми­ровой психологической литературе. «Сверхзадача» нашей книги состоит в том, чтобы восполнить, насколько это возможно, данный пробел, по­казав перспективность уровневого подхода к данным, накопленным в когнитивных исследованиях, в частности, в центральной для когнитив­ной науки области высших форм понимания и мышления (см. 3.4.2,5.3.3 и 8.4.3).

Другой влиятельной концепцией, получившей широкое распрост­ранение в советской психологии 1960-х годов, была теория деятельнос­ти А.Н. Леонтьева. Эта теория разделяет поток активности человека на три взаимодействующих слоя:

1) деятельности, имеющие молярный характер и направленные на до­
стижение стратегических, часто неосознаваемых мотивов (вопрос
«для чего?»);

2) действия, направленные на достижения промежуточных, осознава­
емых целей (вопрос «что?»);

3) более дробные, тактико-технические операции, которые приспосаб­
ливают действие к конкретным условиям достижения цели и в при­
вычных условиях не осознаются (вопрос «как?»).

Для когнитивной психологии особенно существенна постановка Леонтьевым вопроса о возможной расчлененности высших психичес­ких функций на две подсистемы. По Выготскому и Лурия, специфика этих функций состоит в том, что они опосредованы речевыми значени­ями. В 1940-е годы Леонтьев провел важное различение между значением и смыслом. Оно внешне напоминает некоторые различения в формаль­ной логике и семиотике, однако фактически отлично от них и глубоко психологично (см. 6.1.1). Если значение (речевое значение) является единицей фиксированного в языке общественно-исторического опыта (в соответствии с идеями марксистской философии и культурно-истори­ческого подхода Выготского), то под смыслом имеется в виду «личност­ный смысл» — субъективное отношение к ситуации, которое может от-


личаться и обычно отличается от нормативно общественного37. Как зна­чение, так и смысл являются, по мнению Леонтьева, равноправными об­разующими индивидуального сознания38.

Тем самым А.Н. Леонтьев фактически предположил существование некоторого более высокого уровня управления поведением, чем тради-, ционные, опосредованные речевыми значениями высшие психические функции в понимании Выготского и Лурия. Это предположение имеет ряд серьезных последствий. Так, существование особого механизма реа­лизации личностного отношения могло бы скорректировать некоторые, типичные для части когнитивной психологии и более ранних подходов (особенно ассоцианизма и бихевиоризма) представления о центральной роли прошлого опыта — «знаний» — в детерминации поведения. Как от­мечает Леонтьев, при достижении личностного уровня развития меняет­ся отношение человека к своему прошлому: «Вопреки своей распростра­ненности, взгляд на личность как на продукт биографии человека является неудовлетворительным... Упускается главный психологический факт, а именно что человек вступает в отношение к своему прошлому, которое по-разному входит в наличное для него — в память его личности» (Леонтьев, 1975, с. 217).

Длительное время понятие личностного смысла использовалось лишь гуманистически-ориентированными направлениями психологии. Вплоть до последнего времени никто, похоже, даже не задумывался се­рьезно о нейропсихологической реальности его механизмов и возмож­ности их изучения в рамках естественно-научного, позитивистского подхода. Это случилось только после нового кризиса эксперименталь­ной психологии в 1980-е годы (см. 2.3.1 и 9.1.1) и последовавшей смены парадигмы когнитивных исследований. В результате сегодня мы можем значительно более объективно, с учетом требований современной науки разграничить значение и смысл как в отношении поведенческих прояв­лений, так и с точки зрения поддерживающих их мозговых механизмов (см. 5.3.3 и 7.4.2).

Разумеется, культурно-историческая линия анализа и учет эволю­ционного контекста не были уникальной особенностью работ неболь­шой группы ведущих советских психологов и физиологов. Близкие идеи можно найти и у ряда американских и западноевропейских авто-

37 Утверждать нечто подобное в СССР в середине 20-го века было актом личного му­
жества. А.Н. Леонтьев следует здесь романтическому принципу примата деятельности и
личности
(см 1.4.1). В несколько упрощенном виде его подход послужил прототипом для
ряда известных концепций в области психологии труда и инженерной психологии, преж­
де всего для теории контроля действия немца Винфрида Хакера и трехуровневой модели
регуляции поведения датчанина Йенса Расмуссена (см. 2.1.2).

38 Третьей и последней образующей сознания, наряду со значением и смыслом, по
мнению А.Н. Леонтьева, является «чувственная ткань». По содержанию это понятие близ­
ко понятиям «квалия» и «феноменальное сознание», широко используемым в современ-

84 ных когнитивно-ориентированных философских исследованиях (см. 1.2.1, 4.4.3 и 8.4.3).


ров предвоенного периода. Главным отличием этих работ была лишь несколько иная база эмпирических исследований, в частности, сравни­тельно ограниченный доступ к данным о локальных поражениях мозга (для создания своих концепций Лурия и Бернштейну, правда, также по­надобился обширный материал о последствиях черепно-мозговых ране­ний, накопленный во время Второй мировой войны).

Первым таким автором был неоднократно упоминавшийся выше Карл Бюлер, профессор Дрезденского, а затем Венского университетов. Лурия, а через него и Выготский были хорошо знакомы с работами Бю-лера и, вероятно, с ним лично. Практически одновременно с Выготским и Куртом Л евином, в 1927 году, Бюлер написал книгу «Кризис психоло­гии», где выступил за объединение трех линий исследований:

1) субъективной (традиционная экспериментальная психология со­
знания по образцу и подобию вюрцбургской школы психологии
мышления);

2) объективной (исследования поведения человека и животных);

3) культурно-исторической (психология народов, продуктов деятель­
ности и языка в продолжение поздних работ Вундта).

Общим форматом такого объединения, по мнению Бюлера, долж­на была бы стать психологическая теория действия, в которой он под­черкивал аспект когнитивной целесообразности действий человека. Раз­личие целенаправленной и целесообразной активности иллюстрирует следующий пример: собака, лающая на локомотив, делает это хотя и целенаправленно, но не целесообразно.

Работы Бюлера по психологии развития ребенка (они были сразу же переведены на русский язык под редакцией Л.С. Выготского) содержали описание трехуровневой теории фило- и онтогенеза с этапами инстинк­та, научения и интеллекта. Чтобы понять специфику интеллекта челове­ка, Бюлер обращается в 1930-е годы к изучению языка и значения, кото­рые трактовались им с позиций теории социального действия39. Согласно его точке зрения (близкую позицию занял и основатель теории деятель­ности А.Н. Леонтьев), значение — это то, что мы узнаем о Мире посред­ством и через среду языковых знаков (Buehler, 1934).

Карл Бюлер подготовил блестящую плеяду учеников, среди кото­рых были Эгон Брунсвик, Конрад Лоренц, Карл Поппер и, отчасти, Эдвард Толмен. Многие из его учеников внесли важный вклад в ког­нитивную переориентацию психологических исследований во второй

39 В результате анализа индоевропейских языков Карл Бюлер пришел к выводу, что
понимание предложения связано с реконструкцией выраженных в нем схем социального
действия: «Сопоставляя предложения "Пауль ухаживает за больным отцом" и "Пауль пьет
воду", мы легко замечаем различия... То, что происходит между Паулем и его отцом — это
действие, распределенное между двумя партнерами: мы можем перевернуть мысленно их
роли, так что отец будет ухаживать за больным Паулем. То, что происходит между Паулем
и водой — тоже действие, но мы едва ли можем представить себе, как вода пьет Пауля,
если не придадим этому какое-либо метафорическое значение» (Buehler, 1934, S. 239). 85


половине 20-го века. Эмигрировавший в Англию австрийский философ и методолог науки Карл Поппер подчеркнул значение теорий в процес­сах эмпирического познания. От Фрэнсиса Бэкона до бихевиористов и представителей логического позитивизма (неопозитивизма) в науке до­минировало представление о необходимости строго индуктивного, пол­ностью непредвзятого описания фактов (см. 1.3.2). На своих лекциях Поппер просил студентов взять лист бумаги и непредвзято описать все, что они наблюдают. Студенты не могли этого сделать и спрашивали, на что они должны обратить внимание40. Поппер также выдвинул ставший широко известным методологический принцип фальсифицируемости теорий, согласно которому всякая научная, основанная на эмпиричес­ких данных теория должна допускать возможность ее опровержения. Ирония состоит в том, что применение этого принципа к взглядам его учителя Бюлера могло бы быть затруднительно в силу их чрезвычайной общности.

Вторым конгениальным автором был крупнейший французский психолог, профессор Коллеж де Франс Пьер Жане (1859—1947). Он продолжил функционалистские исследования эмоций, воли и памяти, начатые его учителем Рибо, и связал их с идеями французской социоло­гической школы конца 19-го — первой половины 20-го века. Для пред­ставителей этой школы (социолога Дюркгейма, психологов Блонделя и Хальбвакса, а также, несколько позднее, антрополога Леви-Брюля) формирование психики и поведения человека определялось культурно-историческими факторами. К этим факторам относились как материаль­ные продукты деятельности, так и характеризующие определенную культурно-историческую среду идеальные объекты — социальные пред­ставления4'.

Жане попытался создать всеобъемлющую теорию эволюционного развития и иерархического строения психики (от рефлексов до социаль­но обусловленных интеллектуальных действий), основанную на пони­мании психологии как науки о поведении. Однако в отличие от бихе­виористов он не сводил поведение к двигательным актам, подчеркивая интегративную роль сознания, в особенности применительно к высшим

40 Современные исследования внимания содержат множество примеров так называе­
мой «слепоты невнимания», когда испытуемые не воспринимают объекты и события, если
не ожидают увидеть их при данных обстоятельствах (см. 4.1.3 и 4.2.1). Огромный факти­
ческий материал истории когнитивной психологии также содержит большое количество
иллюстраций того, как один и тот же феномен не только описывался, но даже и воспри­
нимался довольно различным образом, в зависимости от доминирующего теоретическо­
го подхода.

41 Критикуя индивидуализм традиционных философских и психологических концеп­
ций, Дюркгейм подчеркивал зависимость нашего сознания от социальных представле­
ний: «Мы являемся жертвами иллюзии, которая заставляет нас верить, что мы создали
то, что на самом деле лишь управляет нашей волей извне» (Durkheim, 1895/1982, р. 13). В
современной когнитивной науке предпринимаются попытки уточнить и развить взгляды

86 о социокультурной обусловленности индивидуального опыта (см. 6.3.3 и 9.4.2).


формам поведения. Такими высшими формами поведения, по его мне­нию, являются опосредованные сначала примитивными знаками (по типу зарубок на дереве или завязанных «на память» узелков), а затем и речевыми значениями воля, память, мышление и самосознание. Для ил­люстрации идеи опосредования Жане и его коллегами использовались не только клинические случаи психических расстройств (они рассмат­ривались как примеры дезинтеграции сознания), но и эксперименты на запоминание, проводившиеся с применением предметов-знаков — впол­не в духе последующих работ школы Выготского. Возникновение языка Жане связывал с развитием памяти и, в особенности, представлений о времени. Мышление генетически становится заместителем реального действия и опирается в своих развитых формах на внутреннюю речь.

Для полноты картины нам нужен был бы лишь пример из англо­язычной психологии. Здесь лучшим примером являются классические исследования профессора Кембриджского университета, основателя знаменитого Отделения прикладной психологии {Applied Psychology Unit, A PU) при Британском медицинском совете Фредерика Бартлетта (1886—1969). До того как стать изобретательным психологом-экспери­ментатором, он получил широкое философское и антропологическое образование, что позволило ему подойти к решению психологических проблем с позиций социальной и культурной детерминации поведения. Особую известность (правда, в основном, уже после его смерти) Барт-летту принесли его исследования сложных, социально-опосредованных форм памяти и мышления.

Убежденный, как ранее Вундт, что эксперименты эббингаузовско-го типа не столько способствуют, сколько препятствуют выявлению ре­альных закономерностей памяти, Бартлетт (Bartlett, 1932) первым на­чал изучать в 1920-е годы особенности припоминания осмысленного текста и даже некоторых реальных событий (они обычно разыгрыва­лись его ассистентами прямо во время лекции). Он обнаружил, что па­мять никогда, за исключением случаев цитирования хорошо известно­го текста, не бывает буквальной, так что воспроизведение обычно сопровождается изменениями исходного материала. Изменения вклю­чают не только отдельные пропуски (забывание), но и качественные модификации и даже введение совершенно новых фрагментов. При произвольном воспоминании некоторого эпизода человек сначала вос­станавливает общее эмоциональное отношение к нему, а затем, исполь­зуя свой прошлый опыт, реконструирует и, отчасти, конструирует де­тали. Такая конструктивная перестройка приводит материал в соответствие с социокультурными нормами и стереотипами, принятыми в данной среде. Поэтому воспроизведение одного и того же рассказа оказывается различным у представителей разных этнических и социо­культурных групп.



Для объяснения этих данных Ф. Бартлетт воспользовался поняти­ем «схема», которое широко применялось его близким знакомым, не­врологом Генри Хэдом во время и после Первой мировой войны при описании нарушений моторики, памяти и речи, вызванных локальны­ми поражениями мозга. Эти работы, в частности, показали, насколько устойчивым во многих случаях остается субъективный образ тела, или схема тела, продолжающий включать фантомы конечностей даже через длительное время после их ампутации. Бартлетт вложил в понятие «схе­ма» более глубокое значение — для него это одновременно и форма обоб­щенной, социокультурной организации прошлого опыта и инструмент, используемый в выполнении любого хорошо адаптированного поведен­ческого акта, в том числе процессов решения задач на припоминание. Всякое новое знание пополняет схематическую организацию опыта, ко­торый творчески, с элементами непредсказуемой вариативности ис­пользуется для решения следующих задач. В последнем можно видеть сходство с идеями Канта, который понимал под схемами правила твор­ческого (продуктивного) воображения (см. 1.1.3).

Позднее Бартлетт (Bartlett, 1958) распространил этот подход и на психологию мышления. Оно понималось им по аналогии со сложными двигательными навыками, но выполняемыми, главным образом, во внутреннем плане. В своих исследованиях Бартлетт первым описал ряд качественно различных форм мышления, таких как мышление учено­го-экспериментатора, художника и юриста. Эти профессионально-спе­цифические формы мышления Бартлетт противопоставил так называе­мому «обыденному» (или повседневному — англ. everyday) мышлению каждого из них. Он также провел очень важное разграничение между мышлением в закрытых (заданные условия необходимы и достаточны для решения) и открытых системах (список условий потенциально бесконечен, а задача не имеет строгого логического, формального ре­шения). В целом, в подходе этого автора постоянно, на протяжении не­скольких десятилетий подчеркивалась роль творческих трансформаций материала, семантики и специфического социокультурного опыта, а не врожденных формальных правил, подобных правилам трансформаци­онной грамматики.

Таким образом, Выготский и его коллеги действительно были не одиноки в своих поисках. Естественно задать вопрос, почему эти линии исследования не привели уже тогда к обновлению научной психологии, созданию своего рода «культурно-исторической нейропсихологии раз­вития»? Очевидно, главная проблема состояла и, отчасти, все еще со­стоит в отсутствии надежных методов. Многое делалось и объяснялось в режиме ad hoc. Например, в изучении развития доминировал метод наблюдения (причем часто, как в работах Пиаже, наблюдения проводи­лись над собственными детьми). Что касается нейропсихологических

гипотез, то они длительное время могли проверяться лишь post mortem, 88


после смерти пациента. Положение стало быстро меняться в последние годы — в результате прогресса методологии эксперимента, расширения спектра междисциплинарных работ и, наконец, революционных изме­нений технической базы исследований. Поэтому синтез позитивист­ской и романтической ориентации становится сегодня реальной науч­ной задачей. Ее решение зависит от возможности достаточно строгого контроля «романтических переменных». Анализу достигнутых на этом пути результатов, в известной степени, и посвящена данная книга.





mylektsii.ru - Мои Лекции - 2015-2018 год. (0.016 сек.)Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав Пожаловаться на материал